– Об этом можешь не беспокоиться, – успокоил меня дядя. – Для этой женщины, которая не владеет ни одним из славянских языков, все наши фамилии невозможно не только запомнить, их немыслимо даже произнести. Я в этом неоднократно убеждался.
– И все же это она писала Яцеку – и писала по-польски.
Дядя кивнул:
– Что для меня совершенно необъяснимо. Я убежден, писала или она, или кто-то, знающий польский. Если она сама – то я, скорее, склонен допускать, что переписывала это с чужой рукописи, рабски копируя буквы и не понимая содержания. Уверен в одном: польского языка она не знает. Я проводил сотни экспериментов. Например, отправившись в ресторан, сделал вид, что плохо понял ее пожелания, и отдал кельнеру другие распоряжения. Либо неожиданно вставлял какое-нибудь польское слово, либо в разговоре, что вел рядом с ней, позволял себе какую-то реплику о ней. Мне следует доверять своей интуиции. Ни разу в ее глазах или чертах лица, в поведении либо выражении не промелькнуло ни малейшего намека на реакцию. Не может она знать польский. Это для меня аксиома.
Я задумалась и тряхнула головой.
– Но для меня в таком случае остается необъяснимым, отчего она писала Яцеку по-польски?.. Если ей пришлось так напрягаться, чтобы рабски копировать чье-то письмо, то почему она не использовала обычнейшего французского языка – или английского, которые знает?.. Ведь Яцек тоже владеет ими… Нет, дядя, все это дело представляется мне куда более таинственным и сложным, чем кажется. В мире вообще множество сложных и неожиданных вещей…
Мне ужасно хотелось рассказать дяде о моих переживаниях в связи с тем несчастным Тоннором. Но пришлось промолчать.
Дядя признал мою правоту, что все это выглядит куда как подозрительно. Я видела, что он сильно обеспокоился. Это крепко подорвало мою веру в него.
Я вернулась домой весьма подавленная. Ко всему прочему, еще и узнала от Яцека, что он нынче будет ужасно занят. В Польшу приезжает маршал Геринг. Намерен развлекаться в Варшаве несколько дней, а потом отправится на охоту в Беловежскую Пущу. Мы будем на рауте в министерстве и на приеме в немецком посольстве.
Интересно, узнает ли меня Геринг. Когда в прошлом году я с ним познакомилась в Берлине, он очень долго разговаривал со мной и был чрезвычайно галантен. Перед походом в посольство надо бы сделать гладкую прическу. Они там любят, чтобы женщины выглядели как можно скромнее. Яцеку, по-моему, придется отправиться в Беловежскую Пущу.
Яцек что-то недоговаривает, но я чувствую: этот визит Геринга ужасно важен. Вроде бы речь об Австрии, чтобы мы не мешали ей соединиться с Германией. Тогда и немцы не станут нам препятствовать в продвижении на Балтике. Я лично не понимаю, зачем бы нам мешать им. Я никогда не чувствовала к жителям Вены неприязни. Прекрасные веселые люди. Я нигде так не развлекалась, как в Вене.
В то же время делала попытки объяснить Яцеку, что не могу понять, отчего люди придают такое огромное значение Балтике. Понимаю: морская торговля, Гдыня – с точки зрения экономики это представляет немалую ценность. Но если говорить про общество, то оно же не получит от подобного никакой пользы. Редко случается такой год, чтобы над польским морем можно было бы высидеть пару месяцев. Вода нечеловечески холодная, часто дождит, о комфорте вне Юраты и мечтать нельзя, а в Юрате же – отвратительное общество. Одна плутократия наихудшего рода.
Я умело старалась убедить Яцека: следует, воспользовавшись присутствием Геринга, подбросить ему мысль, чтобы в обмен на наш нейтралитет относительно аншлюса нам дали доступ к Черному морю. Где-нибудь между Румынией и Россией наверняка же есть такое место, где мы можем получить подобный доступ. Яцек, правда, делал вид, что потешается над моими размышлениями, но мне кажется, ему эта идея пришлась по душе. Впрочем, на Яцеке я не остановлюсь. Сегодня на файфе у пани Собанской мы поговорим об этом.
Столько дел, а еще приходится заботиться о будущем Державы.
Вторник
Господи Боже, и что мне теперь делать?! Как я должна поступить? Знаю, что, если сделаю так, как велит мне совесть, – совершу преступление. А если так, как приказывает долг, – подлость, причем по отношению к человеку, который не только никогда не допустил ничего плохого, но который любит меня так искренне и глубоко.
Утром пришла посылка с почты. Я крайне удивилась по двум причинам. Во-первых, посылка была с продуктами, а во-вторых, отослана из Ковеля некоей совершенно незнакомой мне Зофьей Патрич. Это настолько меня заинтриговало, что я решила вскрыть ее. Удивление мое лишь усилилось, поскольку внутри я обнаружила двух ощипанных куриц. Уже хотела позвать Юзефа, чтобы забрал их на кухню, когда между этими гадостями заметила конверт. Сердце мое застучало сильнее. В тот же миг я поняла, что это Роберт. И не ошиблась.