Я засмеялась:
– Неправда. У тебя нет там дела, и ты вовсе не навеваешь на меня скуку. Или, скорее, я бы сказала, твоя разновидность скуки достаточно забавна.
Он глянул на меня почти с ненавистью:
– У тебя довольно оригинальный словарь.
– Спасибо за комплимент.
– Это не был комплимент. Наоборот. Что за странный способ разделять людей на две категории: скучных и забавных?
– А какие же есть другие категории?
– Да боже мой. Дельный, пустой, достойный, этичный… Тысячи слов.
Я почувствовала себя слегка задетой этим замечанием.
– Не хочешь ли ты сказать, что категории моего понимания мира слишком поверхностны?
– Хочу сказать, что ты не даешь себе труда искать более глубокие проблемы.
Я смерила его ироничным взглядом:
– Проблемы?.. И вправду полагаешь, будто ты для меня проблема?
Он, сильно покраснев, буркнул:
– Я не говорил о себе.
– Но я говорила. Я очень тебя люблю, мой дорогой, и совсем не скрываю этого, однако ты для меня вовсе не проблема. Я вижу тебя насквозь. Прекрасно знаю тебя…
– По-моему, ты слишком самоуверенна в своих суждениях.
– Вовсе не слишком. Ты ведь сделан совершенно из единого материала. Будь в тебе какие-то примеси, постарался бы от них избавиться.
Он задумался и ничего не сказал. Ответил лишь после паузы:
– Не знаю. Возможно, ты и права. В таком случае я действительно должен казаться тебе скучным.
– Вовсе нет, – запротестовала я. – Мне бы лишь хотелось, чтобы ты немного изменился.
Он посмотрел на меня испуганно:
– Чтобы я изменился?
– Ох, ты невыносимо серьезен. Неужели никогда не делал никаких глупостей?
Он, задумавшись, ответил:
– Делал. Однажды.
– Ты меня удивил.
– Однажды, когда, познакомившись с тобой, я не сбежал на другой конец света…
Красиво он сказал это. Что уже заслуживало награды. Я сняла перчатку и легонько погладила его по щеке. Он и правда очень забавный. Отдернулся так резко, словно я коснулась его раскаленным железом. Это шокировало меня.
– Прости, – сказала я. – Не хотела тебя обидеть…
У него играли желваки, зубы были сцеплены. Я знаю немногих столь же красивых мужчин с этой опасной, воистину мужской красотой. Он прекрасно умеет владеть собой, но его любовь должна быть бурей, ураганом. Сколько страсти скрывается под таким притворным спокойствием!
Правильно же я поступила, не став его женой. Он хорош именно как интрижка. Но постоянно, изо дня в день – это оказалось бы слишком монотонно. А к тому же еще и опасно. Я отчетливо почувствовала, что боялась бы его. Он не давал бы мне ни минуты времени, не заполненной собой. Такая-то жадность должна притягивать к нему – и наверняка притягивает – многих, но а la longe[70] это стало бы пыткой.
Как ему все объяснить? Мужчины с психикой подобного рода неспособны понять то, что не является вечным, окончательным, неотвратимым. Он безапелляционен. И у него так красиво очерчены ноздри, когда они чуть заметно подрагивают. Меня внезапно охватило неодолимое желание поцеловать его. Сильно, в губы.
Сани миновали последние дома. Дорога была пустынной. Это ужасно, иметь дело с мужчиной настолько высоким и не имеющим ни малейшего намерения наклоняться, чтобы облегчить мне задачу. А ведь сложно было бы тянуться к нему. А хотелось нечеловечески. Я просто должна была его поцеловать.
Для того-то и существует изобретательность. Я уронила перчатку со своей стороны, где-то между меховой накидкой и сиденьем. Ему пришлось перегнуться через меня, чтобы дотянуть руку до нее. И тогда уж щека его оказалась подле моего лица. Малейшего движения головы хватило, чтобы дотронуться губами до уголка его глаза. Я сделала это очень осторожно и сразу же отклонилась в испуге, что он снова дернется и повредит мне зубы. Моя осторожность оказалась награждена. Я и правда вовремя избежала опасности. Потому что Ромек выпустил от удивления перчатку из рук, которую до того как раз успел выловить. Это небольшое приключение освободило меня от любых объяснений. Пришлось остановить лошадей, возница побежал за перчаткой.
Ромек сидел, окаменев.
– Какая чудесная нынче погода, – произнесла я беззаботно. – Люблю мороз, когда под полозьями поет снег, а на небе сияет солнышко.
Я искоса глянула на него и немного перепугалась. Быть может, поступила слишком легкомысленно. Кажется, он был готов тут же потребовать от меня, чтобы я оставила Яцека и убежала с ним как минимум в Южную Америку. А возможно, и сам он вот-вот уложит вещи и уедет, оставив для меня патетическое письмо.
– Зачем ты это сделала? – спросил он глухо после добрых пяти минут молчания.