– Я нахожу, – перебила его, – что ты не имел на это права уже и раньше.
– И как это понимать?
– А так, что ты мог предупредить о том спектакле, который устроил перед всеми, разгуливая с той лахудрой. Ты поставил меня в ситуацию, когда и Мирский воспринял все неверно. В его глазах я выглядела как несчастная и брошенная тобой, как жалкое существо. Так не поступают. Конечно, я не имею ничего против, чтобы ты перед всей Крыницей хвастался своими успехами у любых международных авантюристок, какие только бывают на свете. Это твое дело. Но ты мог, по крайней мере, предупредить меня об этом. Так я понимаю приличия.
– Увы, ты отобрала у меня возможность такого предупреждения, – сказал он. – Вчера я звонил тебе раз пятьдесят. Ты даже не соблаговолила поднять трубку. Я несколько раз стучал в дверь. Ты не соизволила ответить. И что мне было делать?
– Ты мог позвонить утром…
– Да? Утром… И зачем?.. Чтобы убедиться, развеялось ли твое дурное настроение? И какая же у меня была гарантия, что ты окажешься настолько добра и захочешь поговорить со мной? Я приехал сюда ради тебя – и только ради тебя. Мучаюсь, не сплю, а ты меня так вот принимаешь. Нет, моя дорогая. Ты ни в чем не можешь обвинять меня.
– Давай не об этом. Тем более я другого мнения. Но это уже не важно.
– Именно, – кивнул он нагло.
– То есть?..
– Какие бы обиды мы не ощущали друг к другу… – начал он.
Я прервала его:
– Я не ощущаю никакой обиды к тебе.
– А значит, все равно, как мы это назовем.
– Вовсе не все равно. После всего можешь рассказать своим друзьям, в каком я отчаянье.
– Ганка, – посмотрел он на меня с упреком, – ты ведь прекрасно знаешь, что я бы никогда ничего подобного не сказал тебе. Что никогда ни с кем не говорил о тебе иначе, нежели с симпатией.
– Вовсе не уверена в этом.
– Я даю тебе слово. Не знаю, отчего ты внезапно возненавидела меня, но сохраняю к тебе те самые чувства, которые питал всегда.
Я приподняла брови:
– Ах, что за откровение? Ты питал ко мне какие-то чувства? Никогда бы не подумала.
Тото нервно шевельнулся в кресле и отозвался тоном совершенно оскорбленным:
– Мы не должны были говорить о прошлом.
– Это ты начал.
– Ну, пусть так. Но я и закончу. И хочу предложить тебе, чтобы отношения наши складывались таким образом, дабы это не бросалось людям в глаза. Мы ведь довольно часто встречаемся. Я даже не говорю о Крынице, где живем в одном отеле. Речь о Варшаве. Зачем нам давать пищу для сплетников? Полагаю, это не доставит тебе особых неудобств. Ты ведь и так здороваешься со множеством людей, к которым равнодушна – а то и недолюбливаешь их. Давай избегнем сплетен. Я говорю исключительно о сохранении приличий.
– Замечу, что ты взялся за это не слишком-то умело. Хорошо же соблюдаешь приличия, так резко и публично флиртуя с той рыжей англичанкой. При этом не потрудившись даже поздороваться со мной на обеде.
Он резко запротестовал:
– Чтобы ты снова не ответила на мой поклон? Будь справедлива. А если тебе неприятно, что я посвящаю немного времени той даме, то могу прекратить это.
– Мне? Неприятно!.. Ты смешон. Какое мне до этого дело? Хоть и дюжину детишек с ней заведи. Твое высокомерие переходит все границы. Я должна переживать из-за того, что ты с кем-то заигрываешь или за кем-то ухлестываешь?
Он был ужасно зол, но не отвечал. Я же продолжила:
– Ну ладно. Я согласна на твое предложение. При встречах станем вести себя так же, как и раньше. Естественно, только в присутствии людей. Я лишь хотела бы подчеркнуть, что мы никого не обманем, если ты одновременно будешь ухлестывать за той дамой. И такая жертва тебе немногого бы стоила. Я тут проведу самое большее день-два.
– Это для меня не было бы проблемой в любом случае, хотя бы потому, что я уезжаю уже сегодня.
– Уезжаешь? – удивилась я. – Отчего же?
– Что за странный вопрос? Я ведь приехал сюда к тебе.
Я взглянула на него подозрительно:
– А она? Она тоже уезжает?
Он явно смешался:
– Понятия не имею. Откуда бы мне знать?
– Было бы это весьма забавным совпадением, – рассмеялась я.
– Как это? – воскликнул он возмущенно. – Ты подозреваешь, что я сговорился с мисс Норманн и мы уезжаем вместе?!
– Мне это неинтересно, – пожала я плечами.
– У тебя сердца нет.
– Неправда, мой дорогой. Есть – и чувствительное. Если чего мне и не хватает, сейчас или в прошлом, то разве что разума, когда я это сердце отдавала. Ты и раньше не мог меня верно понимать.
Он вскочил, возмущенный:
– Я не мог? Я? Будь же справедлива, Ганка. Никого и ничего в жизни я не ценил так, как тебя. И ты прекрасно об этом знаешь.