Зина заглянула в шкаф, в комод. Минимум личных вещей. Все вещи старые, явно ношеные. Никаких дневников, личных фотографий, ничего, что могло бы пролить хоть какой-то свет на его личную жизнь. В комоде нашлись документы. Судя по ним, Михалыч был совсем не стар, ему исполнилось всего 53 года. Но от пережитых страданий он выглядел глубоким стариком.
Несмотря на то что в комнате было достаточно места для осмотра, не нашлось ничего интересного. Где-то через час вернулся Матвеев со следственной группой.
— Я решил не говорить соседям, что это самоубийство. Хочу их всех допросить, — вполголоса шепнул он Зине, когда комната наполнилась людьми, и эксперты приступили к работе.
— Я с тобой! — отказать себе в удовольствии присутствовать на этих допросах Зина просто не могла.
В квартире поднялась паника. Дети были заперты по комнатам, рыбу перестали жарить. Автоматически исчезли все звуки. Страх витал в воздухе как реально осязаемое, живое тело, источающее невыносимое для человека зловоние.
В коммунальной квартире жило огромное количество людей, и с первых же минут у Зины разболелась голова. Женщины причитали, кудахтали и несли чушь без всякого смысла. Толку от них не было никакого — одно безумное раздражение.
Стало понятно, что хоронить Михалыча будет бывшая жена. Одна из соседок уже успела связаться с ней по телефону, и та была уже в дороге.
Единственным человеком, сообщившим полезную информацию, стал мужчина лет пятидесяти, который в щель двери наблюдал за их манипуляциями с замком.
— Мы вместе ужинали… по вечерам, — тихо сказал он.
— Выпивали, значит, — резко констатировал Матвеев.
— Совсем немного. У него такая жизнь была… А как тут не пить? — тяжело вздохнул сосед.
— Значит, хорошо его знали? — Матвеев продолжал допрос.
— Ну как, хорошо… Друг у него был, очень близкий, не чета мне, — вдруг вспомнил мужчина, — жил рядышком, на Запорожской, щас, да, Запорожская, 9, квартира 1. Я адрес запомнил, потому что два раза с ним ходил.
— Как звали друга, имя, фамилия? — у Матвеева загорелись глаза.
— Фамилию не знаю. Звали Артемом. И помню еще, что этот Артем на каком-то заводе работал… Они с Михалычем вместе сидели.
— За что сидел этот Артем? — поинтересовался Матвеев.
— Я… не знаю. Михалыч никогда об этом не говорил. И об Артеме такого не упоминал. Квартира эта… на первом этаже. Даже в подвале, скорее. Во дворе деревянный флигель такой.
— Коммунальная?
— Нет, однокомнатная. И там даже своя кухонька есть, и туалет, — мечтательно протянул сосед, завидовавший тому, что кто-то живет в такой немыслимой роскоши — с отдельной кухней и туалетом.
Это были единственные сведения, которые заслуживали внимания. Больше ничего интересного никто не сказал.
— Завтра найдем друга, — сказал Матвеев, — он может что-то знать.
Появилась бывшая жена покойного. К удивлению Зины, женщина выглядела очень интеллигентной, только несколько увядшей. Она искренне горевала об умершем, даже пустила слезу.
— Водка его сгубила, — плакала она на кухне, вытирая лицо стареньким, заштопанным платочком, — выпить он любил. А как выпьет, становился совершенно неуправляемым, не сдерживаемым на язык. Болтал, все болтал лишнее. Он за болтовню и сел. Донесли про его глупости, что болтал…
— Вы не хотели к нему вернуться? — прямо спросила Зина.
— Пока он сидел, я другого человека встретила, — вскинула жена Михалыча заплаканные глаза. — Он не пьет. Так бывает в жизни. Семья у нас… Сын растет…
О друзьях бывшего мужа женщина ничего не знала.
Оставив Матвеева в квартире, Крестовская ушла. У нее было неотложное дело.
Это неотложное дело располагалось совсем рядом, в Еврейской больнице, где сейчас работал ее друг, эксперт Тарас. Зина хотела попросить его сделать анализ содержимого бутылки из-под водки, которую все время носила с собой.
Ей повезло: Тарас был свободен и тайком, через служебный вход, провел ее в лабораторию, где колдовал как единственный бог и царь. Зина слышала, что на новой работе его боялись все лаборантки, бывшие у него в подчинении.
Усадив Зину за стол, Тарас выставил перед ней тарелку с тремя своеобразными бутербродами, где на толстые куски хлеба было намазано сливочное масло, а сверху — густой сливовый джем, поставил термос с горячим чаем. Потом он принялся колдовать над своими пробирками. Выглядело это внушительно. Крестовская поневоле подумала, что в средневековье его бы сожгли на костре как страшного колдуна. Причем не за пробирки… За зверский аппетит.