Зина впилась зубами в бутерброд. От масла с джемом ее чуть не стошнило, но она мужественно попыталась дожевать до конца.
Наконец Тарас снизошел до нее, произнеся одно-единственное слово, которое и объясняло все: — Веронал.
— Веронал, — торжествующе повторил он. — Причем пропорция очень интересная. Недостаточная для того, чтобы убить человека, но вот погрузить в длительный сон — самое то!
— То есть, выпив это, человек мог проспать десять часов? — уточнила Зина.
— Запросто! — кивнул Тарас. — И еще — это медик делал. Разводил на специальном оборудовании, отмерил. Дома на глаз так не сделаешь. Даже я бы не сделал лучше. Точно это был медик.
— Понятно, — вздохнула Крестовская. — Час от часу не легче!
Дав Тарасу деньги, она вышла из Еврейской больницы с четким планом. Завтра, конечно, отгул… С утра — Запорожская с Кириллом Матвеевым. А потом — в библиотеку, захватив с собой прямо с утра фрагмент книги. Пришло самое время приоткрыть тайну книжных страниц.
Глава 10
Зина проснулась на рассвете и, сев в кровати, принялась думать о цепи страшных событий, в которую ей вновь пришлось окунуться с головой. Почему? Почему именно ей? Странно было связывать мысленно смерть старушки-библиотекарши и самоубийство вахтера. Но Зина прекрасно понимала, что эта связь есть.
Вскочив с кровати и накинув на плечи такую родную старую шаль, что давным-давно стала ее второй кожей, Зина села к письменному столу, включила настольную лампу и достала свое единственное сокровище — листок из книги, из-за которой происходили убийства. Никаких сомнений не оставалось — убивали именно из-за нее.
Долго, очень долго Зина смотрела на старинный рисунок. На ощупь бумага была чуть шершавой, как будто сохраняла какое-то непонятное тепло. Бывают такие книжные страницы, особенно в старинных книгах — ты прикасаешься к шершавым листкам и пальцами ощущаешь тепло, как будто под бумагой бьются тысячи живых, горячих сердец. Самое ценное ощущение, которое может быть подарено книгой.
Эта книга была именно такой — с горячим пульсом между строк, с легкой шершавостью, которую едва прощупывали пальцы. С невероятным ощущением таинственности и тревоги, как будто небо послало эту страничку как ответ на самую странную из молитв. Ту молитву, с которой сотни людей обращаются к небесам, и ответа никогда не находят.
А между тем это была очень странная книга, в которой и близко не было ни неба, ни молитв, ни тепла. Будучи человеком не религиозным и достаточно циничным, впрочем, как все врачи, Зина отчетливо видела, что если и присутствовали в этой книге какие-то силы, то явно темные.
Ничего ангельского не было в существе, которое со злобной, саркастичной усмешкой рвалось править миром, не имея никакого понятия о вселенских законах, о том, что за власть над миром нужно платить, и совсем не так, как представлялось в милых книжных сказках.
По всему, это был глупый ангел, который рвался повелевать людьми и не понимал, что в мире не существует более безнадежного существа, чем человек, и сложно даже представить занятие пагубней и бессмысленней, чем повелевать им. Зине казалось, что этот ангел, вкусивший дьявольскую свободу, сорвался в какую-то очень странную пропасть и пока сам не имеет об этом ни малейшего представления.
Да и ангел ли это был, демон ли, поменявший или вернувший свое истинное обличие? Зине вдруг подумалось: а, собственно, какая разница? Разве не бывает в жизни таких обстоятельств, когда и ангел, и демон — это одно и то же?…
Смотреть на рисунок можно было бесконечно, однако Крестовская вдруг ощутила что-то странное, какую-то тревогу. Что было этому причиной — злобное лицо мерзкого ангела, отсутствие лиц у подчиненной толпы, непонятные иероглифы или ехидная надпись под всем этим — она не знала. Но ей вдруг подумалось, что у людей, стоящих на коленях, никогда нет лица. Даже если это лицо выписано очень красочно и четко. Да, у тех, кто стал на колени, лица нет.
Зина чувствовала, как все больше и больше погружается в этот странный мир, где безумие и сверхъестественное переплелось так плотно, так тесно, что эта связь стала прочным мостом. И самым плохим было то, что эта гравюра как будто подчиняла ее себе, подавляла волю, внушая такое безумное чувство тревоги, что с обычной, логической точки зрения этого нельзя было ни понять, ни объяснить.
Отбросив все попытки справиться с этой тревогой, Зина схватила этот листок, вложила его между страницами тетради — для сохранности — и быстро спрятала в сумочку. Она намеревалась взять его с собой на Запорожскую, а уж оттуда как можно скорей наведаться в библиотеку, чтобы получить если не ответы на свои вопросы, то хотя бы четко очертить границы, где ей надо искать.