Загулял, а теперь размышляет, пустят его или нет? Если боишься – не делай.
Я фыркнул и отвернулся, но старика уже и след простыл. Куда он? Не мог же он так просто исчезнуть! Или мог?
Как же все это не вовремя!
– В мире каждый год умирает более пятидесяти тысяч человек, – продолжал толстяк. – Что жизнь одного? Пустяк. Стоит ли его ждать? Стоит ли ждать того, кто все никак не вернется?
– Если человек важен, то да – вздохнул я. – Если он необходим.
– Нет. Не стоит ждать. Когда прошло столько времени, не стоит…
Мужчина опустил голову и поплелся ближе к краю. Я же задумался, глядя ему в след. Дед до сих пор ждал. И будет ждать всегда. Сколько бы лет не прошло. Всегда.
А я бы так смог? Любить настолько сильно, чтобы отрицать смерть? Не думаю. Я эгоист. Скорее всего, я забуду о человеке уже спустя год. Максимум два. Нет никого, кого бы я ждал годы напролет. Я не дед. Я понимаю, что чудеса слишком редки. Лучше принять боль утраты, чем лелеять себя напрасными надеждами.
К тому же, даже если бабушка жива, она могла уйти самостоятельно. Бросить все, перестать пытаться склеить из нас семью и уйти, чтобы пожить для себя. Начать новую жизнь с кем-то, с кем ей будет приятнее и проще. Вот только… Я помню, как дед с бабушкой смотрели друг на друга. Их взгляды, полные всеобъемлющей любви, не могли лгать. Будучи вместе они казались гораздо моложе, как на старой фотографии, что стоит на тумбочке в спальне старика. Там они сидят в обнимку, глядя друг на друга так, словно давно уже стали единым целым, разделив на двоих одну душу.
Каждый раз, рассматривая это фото, я мысленно раскрашиваю его. Высокий мужчина обзаводится льняной шевелюрой и глазами василькового цвета под стать платью хрупкой девушки с каштановыми кудрями. Честно говоря, глядя на этот снимок, кажется, что я их сын. Мать же как-то совсем на них не похожа, как и тетя Агата, ее близняшка.
Покачал головой и перевел взгляд на время, а то стою, уперевшись взглядом в стену, похожий на отключившегося зомби.
Поезд прибудет через двенадцать минут. Это не много. Можно и подождать.
Опустился на скамейку рядом со смутно знакомой девушкой. Она о чем-то весело щебетала, но я не видел ее собеседника. Он сливался для меня в серую массу. Вроде есть, а вроде и нет, как какой-то шум.
Нахмурился. Было в девушке нечто такое, что напрягало меня и заставляло вспоминать, откуда я ее знаю и вообще, почему решил, что мы с ней знакомы? Вот только она никак не хотела поворачиваться ко мне лицом, чтобы развеять сомнения. Избегала взгляда и ускользала.
Где же я ее видел? Где? Видел ли?
Светлые волосы, собранные в пучок, поддерживаемый шпильками и яркими заколками бабочками. Такими большими, бисерными. Они еще очень нравятся моим одноклассницам и девочкам во дворе. Простое бежевое платьице, куча цветных браслетов и нелепые босоножки на платформе.
Кого она мне напоминает?
Кого-то, кого я вижу довольно часто, чтобы образ отпечатался в подсознании, но не настолько, чтобы я думал об этом человеке, узнавал его голос, какие-то движения. Ведь если с кем-то имеешь довольно близкие отношения, то вскоре начинаешь отмечать какие-то особые жесты, слова, да даже звук шагов.
Ширх. Вздрогнул, отвлекся.
Раздался шум, словно некто царапал стены тоннеля. Причмокивание. Лязг зубов. Невнятный крик, переходящий в нечеловеческий вой. Так и должно быть? Так ведь всегда? Затем загорелся свет и к платформе приблизился поезд. Совершенно обычный, привычный и, кажется, мой.
Но я не поднялся.
Поезд остановился и распахнул двери. Его бока были отмечены желтыми полосами, которые, казалось, маскируют раны. Глупо как-то. Но мне виделось, как поезд дышит, как пытается прийти в норму, как его передергивает от боли. И это представлялось совершенно естественным, словно было бы непонятнее, будь он простой техникой.
В вагонах уже сидели люди. Смотрели перед собой, как куклы, расставленные малышом для очередной игры.
Кто-то молился. Громко и сбивчиво.
Я пробежался глазами по лицам, но никто не открывал рта. На каждом застыла маска безучастности. Глаза казались пустыми, если не слепыми. Подернутыми какой-то пеленой.
Кровь стекает вниз, туда, где сливается в бурлящую реку. В ней плавают вместо рыб человеческие глаза.
Я слышал разные голоса, они сливались в сплошной гул, уходящий на второй план. Он мерк на фоне одуряющего страха, волнами расползающегося от дверей. Становившегося чем-то материальным, видимым настолько, чтобы принять обличье жгутообразных щупалец, сотканных из плотного дыма. Они тянулись к людям, ласкали их, забираясь под одежду, заставляя поежиться от внезапного холода и чувства тревоги.