В вагоне были те, кто боялся до дрожи и потери рассудка. Боялся так сильно, что не мог встать и спасти себя. И этот некто наверняка отчаянно молил единственного, в кого верил – Бога.
Странно, что в человеке после эпохи атеизма осталась какая-то вера, ведь ее отсутствие было поводом для гордости. В прочем люди часто восхваляют то, что не является ни достижением, ни просто чем-то хорошим. И они совершенно не понимают, что модно лишь то, что кому-то выгодно.
Но почему он молил о спасении? От чего его нужно огородить?
– Живущий под кровом Всевышнего под сенью Всемогущего покоится, говорит Господу: «прибежище мое и защита моя, Бог мой, на Которого я уповаю!».
От кого?
Черт…
Как же кружится голова. До тошноты.
– Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днем, язвы, ходящей во мраке, заразы, опустошающей в полдень…
Такая же фраза была и в некоторых дневниках деда. Не убоишься ужасов…
Но ведь смотрящий в бездну уже обречен!
Немая фраза разбивается сотней осколков. Ранит до крови.
Я обхватил голову руками и вздрогнул. Волосы. Они были длиннее, чем с утра. Я обычно стригусь очень коротко, а тут явно повышенная лохматость. И когда я успел себя запустить? Длинные, волнистые слегка мокрые волосы.
Пока я морщился и вспоминал, девушка прекратила болтать и легко, словно танцующе, поднялась. Встрепыхнулась пичужкой, поправила неловко задравшееся платье и направилась к одному из вагонов. Ее шаг срывался на озорные прыжки. Пожалуй, она бы уместнее смотрелась где-нибудь на детской площадке, играющей в классики, чем здесь.
Забавная девочка-подросток. Вот только фигура взрослая. Нет той угловатости, что свойственна начинающим оперяться деткам. Все линии плавные, округлые.
Но она не обращала ни на кого внимания, поступая так, как считает нужным. Так, как свойственно детям, с их непосредственностью и открытостью.
Из пучка выбилась пара прядей. Длинные. Они явно не могли так растрепаться.
Это неправильно.
Но как же красиво! Эта ее живость очаровывает и заставляет чувствовать себя каким-то настоящим что ли?
Девушка застыла, будто у механической куклы кончился запал, и повернулась ко мне, прикусив губу. С нее тут же слетело все озорство, сделав ее такой же искусственной, как и все вокруг. Красивой статуей, созданной только для любования. Как те, что стоят на станции Площадь Революции, натертые до блеска просящими исполнения своих желаний. К ней хочется прикоснуться, хочется узнать на самом ли деле она из железа.
Миг и девушка взяла себя в руки, вновь став прежней, озорной и улыбчивой, как маленький котенок.
– Эм… Верочка? – ахнул я. Этого не может быть. Почему она здесь? Она же…
Нет, конечно, она ездит на метро. И увидеть ее здесь вполне естественно. Вот только что-то не дает мне покоя. Тупая игла, засевшая в моей голове. Она давит на меня и мне начинает казаться, что все не правильно. Не по-настоящему.
И эта ее заминка. Она не человеческая, ведь так? Правда?
– О, а я тебя и не узнала! – она беззаботно улыбнулась. Искренне и по-детски. Так может только она. И мои опасения тут же отступили. Это Верочка. И чего я глуплю? Вот она – красавица, стоит передо мной.
Все же не зря она нравится Тоше – в эту улыбку можно влюбиться. Наверное, я бы так и сделал, если бы меня хоть как-то привлекали люди. Строить отношения я не намерен. Достаточно насмотрелся на окружающих. На их проблемы, переживания и прочее, прочее, прочее. Своих пока достаточно.
– Ты едешь или как? – Верочка протянула руку, приглашая меня. – Не успеем же! Ну, Санечка, идем.
Я сделал пару шагов. Постойте. Она знает мое имя? Да, конечно, я представлялся. Запомнила ли она? Возможно. Но это «Санечка». Вера явно не стала бы называть меня так.
Я отступил, хмуря брови.
Неправильно! Что-то не правильно. Верочка, я, старик, да и эта платформа.
– Ну, чего ты ждешь, Сань? Нам пора ехать.
«Уже?» – чуть не спросил я, но стиснул зубы.
Верочка театрально закатила глаза и шагнула в вагон.
– Дурак! – услышал я.
И что я творю. Она же не кусается, а следующий поезд еще неизвестно когда будет. Да и будет ли вообще?
– Подожди, – я шагнул вперед, но тут же ощутил, как некто схватил меня за запястье. Я не обернулся, лишь виновато упер взгляд в пол, будто и сам не желал идти. Мечтал, чтобы меня остановили.
Я не хотел смотреть в глаза девушке, с которой поступаю так некрасиво. Она же мне не сделала ничего плохого, а я ее избегаю, как прокаженную.
– Не стоит, – прохрипел мне на ухо голос, тяжелый и низкий. Я бы даже сказал рокочущий, если бы тот не был настолько тихим. – Не садись в него. Живой ведь еще. А если все же мозгов не хватит, то замри, как мышь под веником, и реже дыши. Если контролер поймет, то назад не вернешься.