Знакомый голос. Я его часто слышу. Но где?
– Но, как же Верочка? – с запинкой спросил я. Если это опасно, то ее нужно спасти. Вытащить из механического нутра любой ценой. Мне же Тоша ее не простит. Он ее любит. Да, они общались от силы раза три, но это не отменяет его чувств.
– Ее уже не спасти, – отрезал голос.
– Как так? – тут же вскинулся я. Как он смеет так говорить? Это же Верочка! Она во всем у нас лучшая. Это она всегда всем приходит на выручку и с ней точно не может ничего случится.
С такими людьми никогда не случается ничего плохого.
– А так! Смотри, – обладатель голоса бесцеремонно схватил меня за подбородок и заставил поднять голову, чтобы я встретился взглядом с девушкой. Ну и что я ей скажу? Прости, Вера, я дурак?
Но я не вымолвил ни слова. Вера сидела вместе с остальными куклами, глядя перед собой, куда-то сквозь меня, да и вообще вне фокуса. Ее светлые волосы разметались по плечам, от лица отхлынули все краски, перекочевав на ее бежевое платье и лебединую шею.
На груди Верочки распустил свои жуткие лепестки алый цветок, раскурочив грудную клетку, словно она была из бумаги. Тонкие кости поломаны, заметны внутренности, и я вижу, как ослабевает ее сердце, замедляя свой бег.
Все это так жутко, что мне кажется, что я схожу с ума. Поломанные, точно сахарные кости и покрывающие их ядовито-красные лилии. Чуть светящие, манящие. Нужно подойти, нужно понять, но ноги отяжелели, будто приросли к полу, сделав меня одной из скульптур. Будут ли меня тереть люди? Не надо, я приношу лишь несчастья. Я приношу смерть.
Вздрагиваю. Цветы становятся бабочками и опаленные стекают вниз кровью, стоит им только приблизиться к свету.
Обескровленные губы Верочки шепчут. Я не слышу, но ощущаю. Как каждое слово впивается в меня, точно стрелы. Они попадают в цель и взрываются сотней осколков. Этих стрел нет, но я знаю, что они должны быть из стекла. Такого тонкого и хрупкого цветного стекла, что легко бьется, стоит ему очутиться в моих косолапых руках.
Стрел нет, но я их чувствую. Вижу их витражные осколки, что так красивы, когда сквозь них проходят солнечные лучи. Только сюда им никак не достать. Мы уже под землей. Тут нам самое место.
– Саша, Сашенька, мне страшно, – шептала девушка, а я тонул в ее глазах, наполненных слезами, точно в бушующем море. В них было столько боли, что я захлебывался ею. – Ты ведь спасешь меня? Я никому не скажу, правда. Обещаю.
В ней почти не осталось сил, но она продолжала просить и тянуть фарфоровые руки к тому, кто не мог и сдвинуться с места. Ко мне.
– Я не хочу умирать. Пожалуйста… Я никому… никому не скажу. Прошу.
Она по-детски преданно глядела на меня. Несчастная и одинокая, как брошенный щенок. Но что я мог сделать? Что сказать?
– Прости, Верочка, – услышал я самого себя, но со стороны.
Я ничего не говорил.
– Прости…
Я ничего не говорил!
– Прости.
Ничего.
Это не правда. Это всего лишь…Сон.
– Просыпайся, хороший мальчик, – раздалось у меня за спиной, и мой знакомый некто толкнул меня вперед, прямо под тронувшийся поезд.
– Кого ты спасешь: друзей или себя? – раздалось мне вдогонку прежде, чем я разлетелся на куски. Прежде, чем поезд сомкнул пасть, полную острых клыков.
***
Я тяжело вздохнул и закашлялся. Легкие жгло. В горле царила пустыня, хотя рот был полон слюней. Я застонал и сглотнул. Казалось, что на моей груди сидит нечто тяжелое, но я не мог ничего разглядеть. Вновь согнулся от кашля и скатился с кровати на пол, уперев в его твердую поверхность руки, не в силах подняться. Меня бил озноб, было невероятно холодно, так, будто моя кровь замерзла и больше не хотела течь по венам.
Все тело болело так, словно меня перемололи и зачем-то собрали вновь.
Мертвым явно проще.
Котя обеспокоенно смотрела на меня, поднявшись со своего места около моей подушки. Топталась на месте и встревоженно мяукала.
– Совсем разваливаюсь, – хрипло пожаловался я. Мой голос казался мне карканьем. Рухнул на пол и выдохнул весь воздух, что скопился в легких. Он вырвался наружу, как колючий ком, процарапав гортань.
– Мр? – Котя спрыгнула вниз и потерлась об меня.
Ничего. Я все еще жив. Странно себя чувствую, но жив.
Усилием воли подтянул себя к столу. Где моя бутылочка? Вот она. Вот она, моя хорошая, мое спасение.
Жадно сделал пару глотков. Почему я оставил себе так мало? Я вчерашний совсем не позаботился обо мне сегодняшнем. Но вода привела меня в чувство – тяжесть и боль начали отступать вместе с засухой. Организм просыпался и приходил в норму. Но все же, что это было?