— Ты дурак? — прохрипел он. Голос тяжелый, низкий, как всегда. Только теперь в нем сквозит удивление. – Не садись в него. Живой ведь еще. А если все же мозгов не хватит, то замри, как мышь под веником, и реже дыши. Если контролер поймет, то назад не вернешься.
Молчу. Губы словно приклеенные. Делаю еще шаг. В этот раз я не отступлю. В этот раз не поддамся чужим словам и своему страху.
— Ты меня слышишь? — беспокоится незнакомец. Сегодня он не смеется.
Поезд останавливается передо мной, перебирает лапами и распахивает двери. Я вижу его пасть. Я знаю, что он такое, и кому служит.
— Мне необходимо, — выдохнул я, но и сам себя не услышал.
Просто стряхнул руку спасителя и шагнул внутрь, чтобы занять свое место. Посмотрел в окно. Никого. Он уже исчез. А может, его и не было.
Может я его придумал, чтобы всегда иметь отговорку.
Я внутренне рассмеялся. Он был последней каплей здравого рассудка, и теперь она меня покинула.
Двери закрываются, диктор произносит это, но я только догадываюсь, слова сливаются в невнятное бормотание, переходящее в молитву.
— Живущий под кровом Всевышнего под сенью Всемогущего покоится, говорит Господу: «прибежище мое и защита моя, Бог мой, на Которого я уповаю!».
От кого?
Черт…
— Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днем, язвы, ходящей во мраке, заразы, опустошающей в полдень...
Я постарался отрешиться от всего. Все же здесь не место живым, и я замерзаю, покрываясь ледяной коркой. Однако я ощутил чей-то взор и вскинул голову вверх.
На меня смотрел худощавый мужчина с длинными почти белыми волосами, собранными в хвост. На пястье у него была изображена птица, расправившая крылья. Я помню этот знак и лицо.
Родион Соболев. Контролер.
Он улыбнулся и достал из сумки рулончик с бумажными билетами. Оторвал один.
— Ты похож на них, — он чуть склонил голову с противным хрустом. – На Владлена, на Агату, на него.
О чем он говорит? Я очень похож на отца, да и только. И… Он ведь сейчас меня убьет. Но мне почему-то не страшно. Это же друг деда, а значит, мне будет не больно.
Я протянул руку, ожидая, что сейчас он отдаст мне билет, чтобы я катался в этом поезде вечно.
Сегодня в нем нет Верочки. Не знаю, хорошо это или плохо. В одном я уверен — я хочу, чтобы она жила.
Первый раз, — Соболев разжал пальцы и билет начал планировать вниз, точно последний лист на ветру. Чем ближе он к полу, тем больше становится, распускаясь как сухой цветок лотоса, опущенный в чай.
Я неотрывно смотрел на него, но так и не заметил, когда билет стал фотографией. Той самой, которую мне показывало отражение. Все люди на ней, кроме одного зачерпнуты.
Кто этот человек? Я нахмурился.
Что? Это я?!
Соболев кивнул в такт моим мыслям и исчез, а я видел себя, бросающим снимок под поезд.
***
Спустя 20 с чем-то лет.
Я покачал головой, вытянув руку с фотографией вперед. На ней были запечатлены люди, которых больше нет. Улыбающиеся, веселые.
Я же видел только красные кресты. Порой мне кажется, что они вытесаны на моих глазах. Куда бы я ни пошел, я вижу только мертвецов.
Усмехнулся и разжал пальцы. Снимок полетел вниз, на пути. Там ему и самое место. И мне тоже…
Сейчас пройдет призрачный поезд, из него выглянет Соболев и протянет мне руку. Он наверняка уже почти выцветший – его время на исходе. Секундное желание мести сделало его контролером, но теперь контракт почти истек. А значит, поезду нужен новый симбиот. Без него эта сущность просто погрузится в сон до следующего прихода продавца кошмаров, который заставит его пробудиться.
В поезде будут сидеть люди, а я попытаюсь найти тех, кого знал. Но… От них уже ничего не осталось.
Верочка больше не просит ее спасти.
Девушка с изуродованным лицом, прикрытым кроличьей маской, мужчина с удавкой на шее, толстяк, который считает, что не стоит ждать тех, кто вовремя не вернулся домой, Верочка с раскуроченной грудью.
Она даже так была очень красивой.
Это ты виноват! Ты!
Тебе никого не спасти.