Одно опасно: наврешь. Но и тут есть фортель. Не знаешь – ну, обойди, помолчи, проглоти, скажи скороговоркой: «некоторые полагают», «другие утверждают», «существует мнение, едва ли, впрочем, правильное» – или «по-видимому, довольно правильное». Да мало ли еще какие обороты речи можно изыскать! Кому охота справляться, точно ли «существует мнение», что оспопрививание было известно задолго до Рождества Христова? Ну, было известно – и Христос с ним!
Или еще фортель. Если стал в тупик, если чувствуешь, что язык у тебя начинает коснеть, пиши смело: об этом поговорим в другой раз – и затем молчок! Ведь читатель незлопамятен; не скажет же он: «А ну-ка, поговори, поговори-ка в другой-то раз – я тебя послушаю!» Так это дело измором и кончится…
Итак, работа у меня кипела. Ложась на ночь, я представлял себе двух столоначальников, встречающихся на Невском.
– А читали ли вы, батюшка, статью: «Может ли быть совмещен в одном лице промысел огородничества с промыслом разведения козлов?»? – спрашивает один столоначальник.
– Еще бы! – восклицает другой.
– Вот это статья! Какой свет-то проливает! Директор у нас от нее без ума. «Дочери, – говорит, – дочери прикажу прочитать!»
Сердце мое начинает играть, живот колышется, и все мое существо наполняется сладким ликованием…
Но на одиннадцатый день чувство действительности все-таки заявило о правах своих. Нельзя безнаказанно, в течение семи дней сряду, не выходя из нумера, предаваться изнурительным исследованиям о церемониале при погребении великого князя Трувора. Поэтому вопрос: отчего столько дней за мной нет кареты? – вдруг встал передо мной со всею ясностью!
Я помнил, что арестован, и нарушить данного слова отнюдь не хотел. Но ведь могу же я в коридоре погулять? Могу или не могу?.. Борьба, которую возбудил этот вопрос, была тяжела и продолжительна, но наконец инстинкт свободы восторжествовал. Да, я могу выйти в коридор, потому что мне этого никто даже не воспрещал. Но едва я высунул нос за дверь, как увидел Прокопа, несущегося по коридору на всех парусах.
– Вот так штука! – кричал он мне издали. – Вот это штука!
– Что такое случилось?
– А то и случилось, что никакой комиссии нет и не бывало!
– Ты врешь, душа моя!
– Нет и не бывало. Ни конгресса, ни комиссии – ничего!
– Да говори толком: что случилось?
– Случилось вот что. Сижу я сегодня у себя в нумере и думаю: странное дело, однако ж: одиннадцатый день кареты нет! Скука! Читать – привычки нет; ходить да думать – боюсь, с ума сойдешь! Вот и пришло мне в голову: не сходить ли келейным образом к Доминику – по крайности, около людей потрусь! Сказано – сделано. Надвинул, это, фуражку на глаза, прихожу, иду в дальнюю комнату – и что ж бы ты думал, вижу! Сидят это за столом: судья, который нас судил, Шалопутов, Капканчиков и Волохов – и вчетвером в домино играют. Ну, я сначала не понял, обрадовался. «Что, – говорю, – Карл Иваныч, выпустили?» Это Шалопутову-то. Молчит. Я его по плечу: выпустили, мол, Карл Иваныч? Он этак взглянул на меня да как прыснет. «Вы, – говорит, – за кого-нибудь другого меня принимаете!» – «Чего, – говорю, – за другого! Вот и они налицо!» Дальше – больше. «Я, – говорю, – из-за вас восьмнадцатый день из-под ареста не выхожу». – «Да это, – говорят, – сумасшедший! Гарсон! Пожалуйста, пошлите за городовым!» Собралась около нас публика: кто в бильярд играл, кто в шахматы – все бросили. Гогочут. Пришел хозяин. «Позвольте попросить вас оставить мое заведение». Это мне-то! «Нет, – говорю, – шалишь! Коли ты меня не уважаешь, так уважишь вот это!» И показываю ему фуражку с околышем! А кругом хохот, гвалт – хоть святых вон понеси! «Сумасшедший! Сумасшедший!» – только и слов. «Да объясни ты мне, ради Христа, – говорю я судье, – должен ли, по крайней мере, я под арестом-то сидеть?» – «Сиди, говорит, сделай милость!» Гогочут. И ведь как бы ты полагал? Вывели-таки меня, раба Божия, из заведения!
Обман был ясен. Тут только припомнились мне все аномалии, которыми – к сожалению, лишь на мгновение – был поражен мой ум во время процесса. И захватанная лампа, и продырявленные стулья, и запах жареного лука, и помой…