«Тише! Не расплывайся! Не раздражай!» – это ли не карбонарство? Этого ли мало для возбуждения в самом кротком начальнике подозрительности?
Таковы были вопросы, которые застали меня на подъезде дома, в котором жил Прелестнов. Я обернулся: сзади меня расстилалось зеркало Невы, все облитое тихим мерцанием белой майской ночи. Воздух был недвижим; деревья в соседнем саду словно застыли; на поверхности реки – ни малейшей зыби; с другой стороны реки доносился смутный городской гомон и стук; здесь, на Выборгской, царствовала тишина и благорастворение воздухов. «А не удрать ли на тоню или на острова?» – мелькнуло у меня в голове. Но пенкоснимательная мысль: «Я должен исполнить свой долг!» – уже безвозвратно отравила мое существование. Я позвонил.
В кабинете у Менандра было довольно много народу и страшно накурено. Тут были люди всякого роста и всяких комплекций, но на всех лицах было написано присутствие головной боли. У всех цвет лица был тусклый, серый, а выражение озабоченное, как бы скорбящее о гресех; все страдали геморроем, следствием слишком усидчивого пенкоснимательства. Все великие наши пенкосниматели были тут налицо, все те, которые даже одну минуту опасаются провести праздно: так велика вереница пустяков, которые им предстоит разрешить. В тот момент, когда я вошел, Менандр рассказывал собравшейся около него кучке о своем путешествии по Италии.
– Представьте себе, – говорил он, – небо там синее, море синее, по морю корабли плывут, а над кораблями реют какие-то неизвестные птицы… но буквально неизвестные, a la lettre!
– Позвольте, не об этих ли птицах писал Страбон? – пустил кто-то догадку.
– Нет, это не те. Кювье же хотя и догадывался, что это простые вороны, однако Гумбольдт разбил его доводы в прах… Но что всего удивительнее – в Италии и вообще на юге совсем нет сумерек! Идете по улице – светло, и вдруг – темно!
– И апельсины на воздухе растут? – полюбопытствовал некто.
– Еще бы. Я сам видел дерево, буквально обремененное плодами. Ну все равно что у нас яблоки, или, вернее, даже не яблоки, а рябина.
В эту минуту хозяин заметил мое присутствие.
– А! Старый друг! Господа! бывший товарищ по университету, написал когда-то повесть, на которую обратил внимание Белинский, – рекомендовал он меня, и в свою очередь представил мне присутствующих: – Иван Николаевич Неуважай-Корыто, автор «Исследования о Чурилке»; Семен Петрович Нескладин, автор брошюры «Новые суды и легкомысленное отношение к ним публики»; Петр Сергеич Болиголова, автор диссертации «Русская песня: «Чижик-пыжик, где ты был?» перед судом критики»! Вячеслав Семеныч Размазов, автор статьи «Куда несет наш крестьянин свои сбережения?»…
Но тут со мной случилось что-то совершенно неловкое. Раскланиваясь и пожимая руки во все стороны, я до того замотался, что принял последнюю рекомендацию за вопрос, обращенный ко мне. И потому совершенно невпопад отвечал:
– Да в казначейство, я полагаю…
На этот раз, однако ж, мой легкомысленный ответ не повлек за собой никакого реприманда. Напротив того, насупленные лица пенкоснимателей как-то снисходительно осклабились, и все они очень радушно пожали мне руку.
Прерванный на минуту разговор возобновился, но едва успел Менандр сообщить, что ладзарони лежат целый день на солнце и питаются макаронами, как стали разносить чай, и гости разделились на группы. Я горел нетерпением улучить минуту, чтобы пристать к одной из них и предложить на обсуждение волновавшие меня сомнения. Но это положительно не удавалось мне, потому что у каждой группы был свой вопрос, поглощавший все ее внимание.