– Так вы полагаете, что Чурилка?.. – шла речь в одной группе.
Центром этой группы был Неуважай-Корыто. Это был сухой и длинный человек, с длинными руками и длинным же носом. Мне показалось, что передо мною стоит громадных размеров дятел, который долбит носом в дерево и постепенно приходит в деревянный экстаз от звуков собственного долбления. «Да, этот человек, если примется снимать пенки, он сделает это… чисто!» – думалось мне, покуда я разглядывал его.
– Не только полагаю, но совершенно определительно утверждаю, – объяснял между тем Неуважай-Корыто, – что Чуриль, а не Чурилка, был не кто иной, как швабский дворянин седьмого столетия. Я, батюшка, пол-Европы изъездил, покуда, наконец, в королевской мюнхенской библиотеке нашел рукопись, относящуюся к седьмому столетию, под названием: «Похождения знаменитого и доблестного швабского дворянина Чуриля»… «Ба! Да это наш Чурилка!» сейчас же блеснула у меня мысль… И поверите ли, я целую ночь после этого был в бреду!
– Понятное дело. Но Добрыня… Илья Муромец… ведь они наши?
Собеседник, произнося: «они наши?» – очевидно, страдал. Он и опасался, и надеялся; ему почему-то ужасно хотелось, чтобы они были нашими, и в то же время в душу уже заползали какие-то скверные сомнения. Но Неуважай-Корыто с суровою непреклонностью положил конец колебаниям, «ни в каком случае не достойным науки».
– Напротив того, – отдолбил он совершенно ясно, – я положительно утверждаю, что и Добрыня, и Илья Муромец – все это были не более как сподвижники датчанина Канута!
– Но Владимир Красное Солнышко?
– Он-то самый Канут и есть!
В группе раздался общий вздох. Совопросник вытаращил на минуту глаза.
– Однако ж какой свет это проливает на нашу древность! – произнес он тихим, но все еще не успокоившимся голосом.
– Я говорю вам: камня на камне не останется! Я с болью в сердце это говорю, но что же делать – это так! Мне больно, потому что все эти Чурилки, Алеши Поповичи, Ильи Муромцы – все они с детства волновали мое воображение! Я жил ими… понимаете, жил! Но против науки я бессилен. И я с болью в сердце повторяю: да! ничего этого нет!
Собеседники стояли с раскрытыми ртами, смотря на обличителя Чурилки, как будто ждали, что вот-вот придет новый Моисей и извлечет из этого кремня огонь. Но тут Неуважай-Корыто с такою силой задолбил носом, что я понял, что мне нечего соваться с моими сомнениями, и поспешил ретироваться к другой группе.
В другой группе ораторствовал Болиголова, маленький юркенький человечек, который с трудом мог устоять на месте и судорожно подергивался всем своим корпусом. Голос у него был тоненький, детский.
– Ужели же, наконец, и «Чижик-пыжик, где ты был?»? – изумлялись окружающие пенкосниматели.
– Подлог-с!
– Позвольте-с! Но каким же образом вы объясните стих «на Фонтанке воду пил»? Фонтанка – ведь это, наконец… Наконец, я вам должен сказать, что наш почтеннейший Иван Семенович живет на Фонтанке!
– И пьет оттуда воду! – сострил кто-то.
– Подлог, подлог и подлог-с! В мавританском подлиннике именно сказано: «на Гвадалквивире воду пил». Всю Европу, батюшка, изъездил, чтобы убедиться в этом!
– Это удивительно! Но как вам пришло на мысль усомниться в подлинности «Чижика»?
– Ну, уж это, батюшка, специальность моя такова!
– Однако какой странный свет это проливает на нашу народность! Все чужое! Даже «Чижика» мы не сами сочинили, а позаимствовали!
– Говорю вам: камня на камне не останется! С болью в сердце это говорю, но против указаний науки ничего не поделаешь!
И т. д. и т. д.
В третьей группе шел разговор таинственного свойства. Сообщались по секрету сведения о каких-то кознях, предпринимаемых против каких-то учреждений; слышались соболезнования, жалобы, вздохи.
– Я сам сейчас оттуда, – полушепотом объяснял Нескладин, автор брошюры «Новые суда и легкомысленное отношение к ним публики».
– И что ж?
– Дело очень простое. Существуют два проекта: один об уничтожении, другой об упразднении. Теперь весь вопрос в том, который из этих проектов пройдет.
Все в немом негодовании оглянулись друг на друга. И вдруг кому-то пришло на мысль:
– Но тайный советник Козьма Прутков! Ужели он допустит до этого?
– Я именно сейчас от него!
– И говорили с ним?
– Да, и он мне сказал прямо: «Любезный друг! О том, чтобы устранить оба проекта, не может быть и речи»; но, вероятно, с божьею помощью мне удастся провести проект об упразднении, а «уничтожение» прокатить!