Выпили вновь.
– Ты не знаешь, – продолжал Менандр, – есть у меня вещица. Я написал ее давно, когда был еще в университете. Она коротенькая. Я хотел тогда поместить ее в «Московском наблюдателе», но Белинский сказал, что это бред куриной души… Обидел он меня в ту пору… Хочешь, я прочту ее тебе?
– Сделай милость, голубчик!
Менандр вскочил и устремился в кабинет.
– Вот она, – сказал он, возвращаясь ко мне с листочком почтовой бумаги. – И называется «История маленького погибшего дитяти». Одну минуту внимания – и ты узнаешь исповедь моей души.
Вслед за тем он всхлипывающим от волнения голосом прочитал:
Новелла
«Жило на свете маленькое дитя. И оно задолжало. Оно любило леденцы, грецкие орехи и пастилу в палочках. И когда продавец сластей приступил к нему с требованием уплаты, дитя, опасаясь тюрьмы, обратилось к могущественным людям, указывая на свое рубище и на свои способности. И что оно без пастилы жить не может. Тогда могущественные люди сказали ему: «Хорошо! Мы поможем тебе! Но ты должно поступить в шайку пенкоснимателей и отнимать жизнь у всякого, кто явится противником пенкоснимательству!» И оно поступило в шайку пенкоснимателей и поклялось отнимать жизнь, но таковой до сих пор ни у кого отнять не могло. Такова история маленького погибшего дитяти».
Конец
– Теперь ты меня понял, надеюсь? Вот еще когда я провидел это гнусное пенкоснимательство! – воскликнул Менандр, грузно приникая головой к столу.
Я сжал его руку, и так как горе его было неподдельно, то постарался утешить его.
– Послушай, друг мой, – сказал я, – обстоятельства привели тебя в лагерь пенкоснимателей – это очень прискорбно, но делать нечего, от судьбы, видно, не уйдешь. Но зачем ты непременно хочешь быть разбойником? Снимал бы себе да снимал пенки в тиши уединения – никто бы и не подумал препятствовать тебе! Но ты хочешь во что бы то ни стало отнимать жизнь! Воля твоя, а это несправедливо.
– Кто, я-то хочу отнимать жизнь? Господи, да кабы не клятва моя! Ты не поверишь, как они меня мучают! На днях – тут у нас обозреватель один есть – принес он мне свое обозрение… Прочитал я его – ну точно в отхожем месте часа два просидел! Гроша у него за душой нет, а он так и лезет, так и скачет! «Помилуйте, – говорю, – зачем, по какому случаю?» Недели две я его уговаривал, так нет же, он все свое: «Нет, – говорит, – вы клятву дали!» Так и заставил меня напечатать!
– Странно мне во всем этом одно: если вы, как ты уверяешь, выступаете прямо с намерением отнимать жизнь у всякого, кто не занимается пенкоснимательством, то отчего же и у вас не отнимут жизни? Ведь это, кажется, очень нетрудно!
– Нет, брат, теперь это очень и очень даже трудно. Если бы прихлопнули нас в то время, когда мы только что начинали разводить нашу канитель, ну, тогда точно это было бы нетрудно. Тогда и публике оно было бы понятнее, да и у нас кое-какая совесть еще была. А теперь, когда мы и сами вошли во вкус, да и публику отуманило наше пенкоснимательство, ничего ты с нами не поделаешь! Как ты ни прижимай меня к стене – во-первых, с меня нечего взять: гол, братец, я как соко́л! а во-вторых, я все-таки до последнего издыхания буду барахтаться и высовывать тебе язык! Я, брат, отлично эту штуку понял, что, покуда я барахтаюсь, какие бы пошлости ни говорил, публика все-таки скажет: «Эге! Да этот человек барахтается – стало быть, что-нибудь да есть у него за душой!» Впрочем, что толковать об этом! Выпьем!
Менандр несколько раз прошелся взад и вперед по комнате, потер себе лоб и сказал:
– Да, нет мне от них спасения! Эй! Кто тут! Отнести статью господина Нескладина в типографию! Теперь газета наша обеспечена. Он по крайней мере нумеров пятнадцать будет закатывать по семи столбцов!
Менандр посмотрел на меня и разразился хохотом.
– А я еще тебя хотел завербовать в нашу газету! – воскликнул он. – Нет, уж лучше ты не ходи… не ходи ты ко мне, ради Христа! Не раздражай меня! Белинский! Грановский! Добролюбов… и вдруг Неуважай-Корыто! Черт знает что такое!
Менандр вытянул руку во всю величину и повторил:
– Неуважай-Корыто!
Я в свою очередь взглянул на него: он был пьян.
Между тем розоперстая аврора уже смотрела во все окна и напоминала о благодеяниях сна.
– Прощай, брат!.. Пожалуйста, прошу тебя, ты ко мне не приходи! Покойной тебе ночи, а я пойду екатеринославскую корреспонденцию разбирать. Там, брат, нынче сурки все поля изрыли – вон оно куда пошло!