Мы вошли в переднюю, и о ужас! – застали там самого Неуважай-Корыто, который спал на лавке или притворялся спящим.
– Он нас подслушивал! – шепнул мне Менандр.
Неуважай-Корыто между тем протирал глаза и бормотал:
– А я калоши искал, да, кажется, и заснул. Боже! Четвертый час! А мне еще нужно дописать статью «О типе древней русской солоницы»! Менандр Семеныч, а когда же вы напечатаете мою статью «К вопросу о том, макали ли русские цари в соль пальцами или доставали оную посредством ножей»?
Но Менандр смотрел на него осовелыми глазами и мычал что-то совсем несообразное…
– Закусывали? – язвительно заметил Неуважай-Корыто и стал отыскивать калоши.
В углу действительно стояли огромные зимние боты, в которые Неуважай-Корыто и обул свои ноги, к величайшему изумлению «веселого мая», заглядывавшего в окна.
Мы очутились на улице вдвоем с Неуважай-Корыто. Воздух был влажен и еще более неподвижен, нежели с вечера. Нева казалась окончательно погруженною в сон; городской шум стих, и лишь внезапный и быстро улетучивавшийся стук какого-нибудь запоздавшего экипажа напоминал, что город не совсем вымер. Солнце едва показывалось из-за домовых крыш и разрисовывало причудливыми тенями лицо Неуважай-Корыто. Верхняя половина этого лица была ярко освещена, тогда как нижняя часть утопала в тени.
Несколько минут мы шли молча.
– Нет, вы решительно не понимаете меня! – вдруг воскликнул Неуважай-Корыто, круто останавливаясь. И, видя, что лицо мое выражает недоумение, продолжил: – Не зная пенкоснимательства, вы, конечно, не можете постичь те наслаждения, которые сопряжены с этим занятием!
– Да, я почти незнаком с этим делом…
– Вот почему оно и кажется вам легкомысленным. Вы не знаете восторгов, которые охватывают все существо человека, когда он вдруг, совершенно неожиданно для самого себя, открывает, что Чурилка совсем не Чурилка.
Он снял с себя картуз: волоса на голове у него растрепались; глаза горели диким блеском.
– Вы думаете, что тут дело идет только о Чурилке? – продолжал он. – Нет, тут захватываются авторитеты… эти презренные, ненавистные кумиры, которым мы, к стыду нашему, до сих пор еще поклоняемся. Нет, я не просто пенкосниматель… я радикал пенкоснимательства! Погодин! Карамзин! Бодянский! Забелин! Вы все, которые с помощью Чурилок нашли себе доступ в храм истории, – я проклинаю вас! А меня даже мальчишки на улицах дразнят, что я занимаюсь Чурилками! И никто не хочет понять, что Чурилка – только предлог, который позволяет мне удовлетворить моей страсти разрушения! Погодин! Проклинаю! Проклинаю! Проклинаю!
Последнее заклинание он выкрикнул так громко, что дремавший вблизи городовой проснулся и сделал под козырек.
– Знаете ли вы, – продолжал он, – что я боготворю Оффенбаха! Оффенбах – да ведь это само отрицание! А между тем я вынужден защищать Даргомыжского и Кюи – не горько ли это?
– Позвольте! Но ежели вы нашли в себе достаточно силы, чтобы отставить Чурилку, то почему бы вам не поступить точно таким же образом и относительно Кюи?
– Не могу, тут есть одно недоразумение!
Неуважай-Корыто повертелся несколько секунд на месте, как бы желая нечто объяснить, потом поспешно надел картуз на голову, махнул рукой и стал быстро удаляться от меня. Через минуту, однако ж, он остановился.
– Но эта минута настанет! – крикнул он мне. – Я уничтожу их! Я утоплю в ложке воды и Даргомыжского, и Цезаря Кюи! Я сниму с них маску! Сниму!
VII
Некомпетентность пенкоснимателей в вопросах жизни не подлежала сомнению. Ясно, что это люди унылые, безнадежно ограниченные и притом злые и упорные. Они способны бесконечно ходить вокруг живого дела, ни разу не взглянув ему в лицо. В литературе, сколько-нибудь одаренной жизнью и сознающей свое воспитательное значение, существование подобных деятелей было бы немыслимо; в литературе, находящейся в состоянии умертвия, они имеют возможность не только играть роль, но даже импонировать и детские пеленки, детский разрозненный лепет «ба-ля-ма-а» выдавать за ответы на запросы жизни.
Среди этой груды мертвых тел Неуважай-Корыто – единственная личность, к которой можно чувствовать симпатию. По крайней мере, это человек убежденный и чего-нибудь достигающий. Он, не переставая долбить в одну точку, рано или поздно непременно что-нибудь выдолбит. Его специальность – царство мертвых. В этом царстве, сражаясь с Чурилками и исследуя вопрос о том, макали ли русские цари в соль пальцами, он может совершить тьму подвигов, не особенно славных и полезных, но, в применении к царству теней, весьма приличных. Но зачем понадобилось его участие в деле, имеющем претензию на жизнь? Или Менандру во что бы то ни стало необходимо было, чтоб в этом сонмище мертвых тел, притворяющихся живыми, было хоть одно подлинно мертвое тело?