Я не говорю, чтоб полезно и желательно было всецело воскресить сороковые года с их исключительным служением всякого рода абстрактностям, но не те или другие абстрактности дороги мне, а темперамент и направление литературы того времени. Никто не посмел бы крикнуть тогда: «Наше время не время широких задач!» Напротив того, всякий рвался бы захватить как можно шире и глубже. Говорят, что расплывчивость сороковых годов породила множество монстров, которые и дают себя знать теперь в качестве неумолимых гонителей всякого живого развития. Я и не отрицаю, что такие монстры действительно существуют, но отрицаю, чтоб их можно было считать представителями сороковых годов. Это схоластики, увлекавшиеся буквою и никогда не понимавшие ее смысла. Они только поддакивали, когда глубоко убежденные люди утверждали, что дело литературы заключается в разработке общих руководящих идей, а не подробностей. Но, увы, убежденные люди безвременно сошли в могилу, а схоластики остались, да еще остались старые болтуны, которые, как давно заброшенные часы, показывают все тот же час, на котором застал их конец пятидесятых годов.
Правда, что тогда же был и Булгарин, но ведь и Булгарины бывают разные. Бывают Булгарины злобствующие и инсинуирующие, но бывают и добродушные, в простоте сердца переливающие из пустого в порожнее на тему, что все на свете коловратно и что даже привоз свежих устриц к Елисееву и Смурову ничего не может изменить в этой истине. Кто же может утверждать наверное, что современная русская литература не кишит как злобствующими, так и простосердечными Булгариными?
Среди этих горьких размышлений я очутился на Невском уже тогда, когда часы на Публичной библиотеке показывали одиннадцать. К довершению всего, у Петропавловской лютеранской церкви я неожиданно наткнулся на Прокопа, о котором думал, что он уже несколько дней назад отправился восвояси хлопотать о месте по части новых налогов.
– Ба! Какими судьбами? А я думал, что ты уж уехал домой! – воскликнули мы оба в один голос.
А между тем из церкви выезжал довольно людный печальный кортеж. Невский в этом месте был запружен войсками, которые при появлении траурных дрог выстроились и под звуки похоронного марша двинулись по направлению к Смоленскому кладбищу.
– Что же ты здесь делаешь? Ведь я думал, что ты уж давно дома и об месте хлопочешь, – обратился я к Прокопу.
– Нельзя, братец, делов много. Видишь, вот генерала хороню.
– Какого еще генерала?
– Фон Керль прозывался, из немцев. Признаться сказать, я только с неделю назад с ним в департаментской приемной познакомился, а четвертого дня, слышу, он холостым выстрелом застрелился.
– Ты врешь, душа моя!
– Истинным Богом! Пистон разорвало, а он с испугу подумал, что его убило, да и умер.
– А вот еще сомневаются в существовании души! Ну мог ли бы случиться такой факт, если б души не было? Но что за причина, что он покусился на самоубийство?
– Да года три сряду все по кавалерии числился; ну, натурально, местов искал, докладные записки во все министерства подавал. В губернаторы уж очень хотелось попасть! Мне бы, говорит, ваше превосходительство, какую-нибудь немудрящую губернию, в Петрозаводск или в Уфу… право!
– Скажите на милость! И не дали?
– Не дали. А он между тем в ожидании все до нитки спустил. Еще накануне происшествия я водил его на свой счет в греческую кухмистерскую обедать – смотреть жалость! Обносился весь, говорит! А теперь, гляди, с какой помпой хоронят!
– В самом деле, какая несправедливость! Отчего бы не дать? Ведь нынче, говорят, от губернаторов все отошло!
– Вот и он то же говорил. Нынче, говорит, все от губернаторов отошло. Нужно только такт иметь да хорошего вице-губернатора. А на другой день, слышу, застрелился!
– И хороший, ты говоришь, генерал был?
– Одно слово, через Валдайские горы однажды перешел!
– Не через Балканские ли, душа моя?
– Верно говорю: через Валдайские. Через Балканские – это прежде бывало, а нынче и через Валдайские – спасибо скажи!
Кортеж между тем удалялся, и звуки похоронного марша уж довольно смутно доносились до нас.