Кажется, все были комсомольцы. Все учились. А вот ходят разодетые. Не работают. Пьют.
Старик:
— Это все кулацкие сынки: Ковбель, Попадык.
Неужели правда? Тогда это еще одно доказательство, что мы были наивны, веря в способности людей изменяться к лучшему, быть хорошими.
Ну, а Нил?
Встретил сестру. Спросил. Она растеряна, смущена.
— И я не знаю ничего. Только от других. Что теперь мама и папа скажут? А он один домой и не приходит. Все с товарищами: знает, что будут ругать.
Он пьяный пришел к Т. Я. Бажатарнику. Плакал:
— Почему меня никто не отговорил?
Тот, рассказывая:
— Подумаешь, дытына — девятнадцать лет. Да и кто б отговаривать стал в такое время?
Олекса Бажатарник, председатель колхоза, увидев их работающими, сказал издевательским тоном:
— Вы що, хлопци, прийшли? Раз уже добровильно записались — идить до дому та збирайтесь.
Те побежали жаловаться в управу. Но к словам не придерешься, тон — не документ, а староста — приятель.
От непривычного ощущения и своей вины (ведь ты сидел здесь, почему ж не взял их под свое влияние!) старался отделаться: «Ну их к матери, захотели умирать — пусть идут». Другие советовали:
— Вы мирину с ними не разводите.
Ловил рыбу. Они пришли купаться с патефоном. Такие молодые, сильные. Жалко стало. Как бы пригодились. Они полетели в воду.
— Гопкомпания, не журись!
Потом трое (Нил остался) подошли. Попросили прикурить. Яков отворачивал глаза. Попадык резко поворачивается и уходит.
И хотя другим не советовал «разводить лирику» — сам не выдержал. В воскресенье Нил пришел к Л. за патефоном. Я вышел навстречу. Говорил резко. В конце: «Конечно, ты можешь пойти и донести в управу». Стоял он бледный. Молчал. Только:
— А откуда вы знаете, что я думаю, собираюсь делать?
Они вообще уже ищут оправдания. Кутят с надрывом. Попадык, когда ему тетка сказала: «Смотри, если пойдешь в атаку да дядьку встретишь — не убивай», — заплакал. Потом:
— А почем вы знаете. Может, я иду только чтоб оружие взять...
Яков упрашивал отца:
— Тато, вырви меня как-нибудь.
Старик потопал в район к старшине. Понятно, получил ответ, что ничего нельзя сделать.
Передают, будто записываться они поехали после крепкой пьянки. По дороге пили тоже. Кто ж из них был организатором, подпаивал остальных?
Иные комментируют:
— Хлопцы себя спасают.
— Они думали, что их год заберут, а они еще тут будут пьянствовать. А там выскочат как-либо. Немцев хотели перехитрить.
В связи с этим в селе возрос интерес к добровольству. Передают, что первые в Кировограде грузят камень, что некоторых из соседних районов направили сразу на фронт.
У одного парня кутил брат-доброволец. По ночам стрелял. Уходя, прощался выстрелами. Требовал водки:
— Неси горилку. Я, брат, сегодня живу!
Видел его мальчишеское лицо. И в жару — полная форма, до подсумки включительно.
Он пьяно хвастал:
— Сейчас не немцы — добровольцы фронт удерживают. Красные, як попадешься, враз убивают.
До черта идиотов и сволочей на свете! До черта.
21 мая 1943 г.
Мы всегда обращались к разуму человека. Мы считали его слишком умным «Ecce Homo»{19}. Немцы обращаются к его звериным, шкурным, желудочным инстинктам.
* * *
Из уманских рассказов.
В Софиевке живет недавно приехавший генерал. Старик назначен специально по борьбе с «бандитизмом»{20}. Спит целые дни и дует уманское вино. Обслуживают пять уманок и плюс денщик. При генерале с полсотни всяких офицеров, ни черта не делают, но буквально голодают. Женщины, что обслуживают, приносят из дома картофель для себя. Офицеры воруют или выпрашивают. Варят в парке. Ругаются, что на фронте было куда лучше. Хоть кормили.
24 мая 1943 г.
Люди хотят мира. А так как фактов, говорящих, что он скоро будет, нет, они их выдумывают. Уже с месяц болтают, о каком-то не то съезде, не то конференции «всех стран». Сначала говорили, что таковая — в Латвии, теперь — в Турции. Мужики даже точно определили условия: