— На кого ж их учить будут?
— На летчиков, на моряков.
— Что ты мне голову морочишь. Говори уж прямо, что вывозят.
Сказала, что он младше. Тот посоветовал подать в немецкий суд...
Писал ей заявление.
Марфа, высокая суровая женщина рассказывала: Всю ночь не спала. Сердце болело. Виктор тоже не спал. Говорит мне:
— Они не могут больших поймать, так нас хотят.
И опять она:
— Снится, что кошу две полосы жита. (Этот сон мне снился, когда мужа в Финляндию отправляла. И перед войной). Одну выкосила. Другую еще кошу. Прошел кто-то. Говорит мне: «Кинь косить, воно ще молоде».
О детях. На колхоз четверо получили повестки на 10-е. Две девочки, два мальчика.
Марфа на базаре встретила женщин из села Берестяги (село возле Гайворона).
Спросила о детях.
— Ой, тетка, коли маешь кого — ховай.
Рассказывала, как у них увозили: «Матери вагоны зубами грызли. Дети закрыты там. Плачут. Кричат. Матери поперек рельс ложились. Поезд пройдет немного — станет. Немцы — на полицаев. Те матерей расталкивают. Не бьют: и у них сердца на это не хватает. Поезд тронет, а матери опять вперед бегут, падают на рельсы».
Марфа:
— На що мени життя? Колю (племянника с 31-го года) забирают. Виктора тоже. Толю тоже скоро, наверное (ему пять лет).
Слухи, что детей переписывают с шести лет. То же и в Городнице. Последнее точно. Среди четырех списков имеется один на детей с шести до одиннадцати лет.
Марфа волновалась: прятать сына или везти на комиссию.
И опять о снах:
— Видела я, что меня расстреливают. Я детей к себе прижала: одного с одного боку, другого — с другого. Идем по очереди. Встала и я, хоть головы им локтями закрываю. А он, с автоматом, нарочно низко взял. Смотрю — я жива, а они оба убиты. И у меня весь живот прострелян. В крови вся земля. Прошу я его: «Застрели меня!» — «Ты и так доканаешься». И правда, коли заберут детей, хиба я не доканаюсь.
14 июля 1943 г.
События, связанные с отправкой в Германию молодежи.
12-го в полдень из сельской управы в контору принесли бумажонку. В ней предлагалось: «Сообщите тем людям, которые не прошли комиссию в Грушке, чтоб они явились на комиссию в Гайворон 13/VII в 10 часов утра. Пусть отъезжающие берут с собой все необходимое с тем, что те лица, которые пройдут комиссию, домой возвращаться не будут».
Руководителя хозяйства Олексы Бажатарника не было. Бухгалтер вызвал бригадиров. Все относились просто: все равно никто не пойдет. Бригадир первой бригады Сергей Яремчук, второй — Андрей Слободяник. Выслушали. Прочитали.
Бухгалтер им:
— Пойдут не пойдут — дело не наше. Надо заранее сказать, чтоб потом не обвинили, что ничего не слышали.
— Скажи сейчас, так старики в поле побегут. Все разбегутся, и коней там покинут.
— Разбегутся — дело не наше. Коней кто-то да пригонит.
Андрей:
— Что я под хаты пойду, чтоб меня ругали?
Послали паренька лет двенадцати, Колю Вишняка. Прозывают его «Калашников». Он в те дни выкинул номер: ходил собирал деньги «Калашникову на помогу». Тот поскакал на коне по деревне. Кричал, рассказывают, так:
— Завтра в ниметчину будут ловить. Кто записанный, ховайтесь с вечера! Завтра в ниметчину идти, кто хоче. Кто не хоче — тикайте. Тикайте, хлопцы, тикайте, девчата!
Смятение, и кое-кто качал головой.
— Если узнают — беда будет Андрею.
Приехал, наконец, пьяный Бажатарник. Уверял:
— Беда, хлопцы. Если завтра не пойдут — беда. В жандармерии говорят: «Мы Каменную и Вильховую перекрестим (сожжем перекрестным огнем), если опять никто не пойдет. Говорят, у вас там агитация идет. Большевики собрались».
Бригадиры сидели, обменивались.
— Что ж, и могут. Очень просто. Что им одно село. Зато всей области пример устроят.
— А не пойдут завтра. Теперь никакая агитация не поможет.
Бригадир Яремчук попробовал пойти сам. В одной хате его покрыли матом. В другой набросилась старуха:
— Що ты хочешь мою дытыну загубить?
Я думал все о репрессиях. Если будут выборные, легко обрушиться на нас, «чужих». Надо подготовиться. И было приятно: значит, мы все-таки существуем не зря. Связанные по рукам и ногам, все же делаем кое-что. В бунтовском селе (а наш колхоз пока самый непокорный в селе) есть и наше влияние. Но это лирика.
А практика говорила: надо быть готовым к наихудшему.
1. Спрятаться на время репрессий.
2. Исчезнуть совсем, если репрессии должны будут коснуться нас, «ненадежных».
3. Для этого следить за общей ситуацией на фронте, в селе, постараться установить связь с партизанами или хотя бы знать, где вероятнее всего встреча с ними.