Если я хочу обратить врага в союзника, то я покажу ей, как это. Позволю, пусть и ненадолго, но претворить фантазию в жизнь. Ненавижу себя, но выхода нет. Да и она… получит свою выгоду.
Для начала я рассказал Мэл кучу сказок про Л.А., расписал в красках, как чудесно проводил там время. Про пляжи, съемки кино и роскошные виллы, так непохожие на привычные нам жуткие старые особняки. Дома, сотканные, кажется, из воздуха и солнечного света, с огромными окнами и видом на океан. Про мир, где можно всё – наркотики, алкоголь, секс и грандиозные вечеринки, как перед концом света.
Я так увлёкся, что почти сам поверил в то, что говорю. Мэл развесила уши. Проглотила наживку. Но это ещё не всё.
Я сказал, что здесь, конечно, не Калифорния, но мы и в Массачусетсе можем отлично «развлечься». Мелисса права, хватит нам грызться из-за мелочей, когда её ещё сюда так надолго отпустят. (Кстати, почему её вообще отпустили?). Этот вопрос она проигнорировала, но идею поддержала.
Моя тачка привела Мэл в щенячий восторг, но это и рядом не стояло с её ликованием от предложения прокатиться к заливу. Не Сан-Диего, но сойдет. Плавать всё равно не умеем ни я, ни она, так что без разницы, на какой водоём таращиться с берега.
По пути мы заехали в кино, в молл, и в популярную забегаловку с фастфудом.
Мэл призналась, что никогда не была так счастлива, даже в свой день рождения. Их южанки, как правило, вообще не отмечают, потому праздников по случаю не организуют, подарки друг другу не дарят.
Какие же они чокнутые! Неудивительно, что Мелисса так радуется мелочам.
Для неё это не мелочи, а предел мечтаний сопливой девчонки: потащиться куда-то на машине с парнем постарше, в какое-то красивое место, пить пиво на берегу, жрать вредную еду, слушать музыку. Она, наверное, мне этого во век не забудет, теперь будет плясать под мою дудку, как миленькая.
Я правда это написал? Или моей грёбанной тетрадью завладела Лорна и вписала в неё эти гадкие слова?
Мне вдруг стало жаль не только Мэл, но и маму. Как же трудно так жить! Взвешивать каждое слово, чтобы использовать его как оружие. Просчитывать всё на два, на три шага наперёд, предугадывать чужие мысли, реакции и поступки. Использовать изъяны других себе на пользу, а из себя изживать малейшую слабость. Контролировать всех и вся. Скрывать свои чувства. Выжигать чувства, если они мешают делу.
Наш мир уродлив. В нём нет ни любви, ни настоящей дружбы, ни родственных связей. Даже с мамой мы, по сути, друг другу чужие, но, как она сказала… «на одной стороне».
Я не до конца понимаю, за что мы платим такую высокую цену. От магии никакой пользы. Она скорее проклятие, чем дар.
Но к чему я это… пока мы сидели на заливе, всё было хорошо, но Мэл вдруг полезла ко мне целоваться. Явно не из благодарности за устроенный «праздник». Она как-то по-своему всё поняла. Извинилась, увильнула от прямого объяснения своего порыва, но теперь я не могу выбросить это из головы.
Страшная неловкость преследовала нас всю дорогу домой. Мы молчали, игнорировали присутствие друг друга в тесном салоне автомобиля. Но больше не вернулись к этой теме, потому что Лорна ждала нас… с сокрушительными новостями. Конечно, мы с Мелиссой тут же позабыли о недосказанности между нами.
Лорна сказала, что мама Мэл умерла.
5 августа 2004.
Сложно поверить в то, что это действительно произошло. Верховная юга казалась… неуязвимой, вечной, бессмертной. Так и вижу Аманду Макбрайд всё еще живой, с её странной внешностью, неоново-зелёными глазами, неестественно вытянутым телом и крючковатыми пальцами. Не могу представить её мёртвой. Не в гробу, нет. Южных ведьм не хоронят, после смерти их предают огню.
Я допытывался у Лорны, что же случилось, но, конечно, она не расщедрилась на подробности. Мертва, но не без чужого вмешательства – вот и всё, что мне нужно знать. У Верховной юга была куча врагов. Её многие ненавидели. Неудивительно, учитывая, как она обращалась даже с собственной дочерью!
Мелисса пока останется здесь. Лорна не пустила её на прощальный обряд, сказала, что безопаснее для Мэл будет задержаться в Салеме.
Она… убита горем. У неё не было другой матери, она любила и такую, жестокую, холодную тварь. Сейчас Мэл совсем не разговаривает, хотя реветь уже перестала, ходит по дому ночами, не спит и почти не ест.
Я пытался впихнуть ей успокаивающие снадобья или антидепрессанты, но она от всего отказывается. Мама пригласила ту тётку-психотерапевта, к которой когда-то таскала меня, но пользы из её визита не вышло. Мэл наотрез отказалась с ней беседовать, хлопнула дверью у неё перед носом. Попросила оставить её в покое. Ей нужно побыть одной.