«Сегодня мой день рождения! Папочка подарил мне самого лучшего друга — рыжего плюшевого медвежонка. Он такой мягкий и уютный, а его глазки блестят, как у настоящего медведя! Я назвала его Рыжик.
Но я такая неуклюжая... Уже вечером случайно оторвала ему глазик, когда крепко обнимала. Мне стало так грустно, будто я его обидела. Но мамочка взяла иголку и пришила на место глазика блестящую пуговку. Теперь Рыжик выглядит еще лучше! Она сказала, что так он стал по-настоящему особенным.
Я так счастлива, что он у меня есть!
А еще мне подарили целую коробку новых красок! Теперь я могу рисовать, сколько захочу. Первым делом обязательно нарисую Рыжика!
Это самый лучший день рождения!»
Детский почерк, крупный и немного неровный, с жирно подведенными восклицательными знаками, словно подчеркивает каждую эмоцию.
«Мы отмечали, как всегда, втроем. Я задувала свечки на торте, а мама хлопала в ладоши и улыбалась. Жалко, что у меня пока нет подруг, но мамочка и папочка сказали, что скоро они у меня обязательно появятся. Мама испекла вкусный торт, а потом мы вместе смотрели мультики. Было весело!»
Слова на странице будто дышали неподдельной радостью. Детская искренность буквально струилась между строк.
Он полистал тетрадь. Страницы были заполнены не все, отрывистые записи чередовались с большими пробелами. Очевидно, девочка вела дневник нерегулярно — только когда случалось что-то важное для нее.
«Сегодня приходил доктор. Он снова осматривал мои ножки. Они ему очень не понравились, наверное. Потом он долго разговаривал с мамой и папой. Я не слышала, о чем они говорили, но мама весь день ходила грустная, а папа куда-то уехал. Я очень жду операцию. Каждый день представляю, как гуляю, что могу ходить, как и все. Тогда мне можно будет в школу и там я заведу друзей. Правда, мама говорит, что это будет возможно, только когда я стану старше. Но я надеюсь, что этот день скоро настанет. Очень жду!»
Дальше строки становились чуть менее ровными, будто девочка была в смятении.
«Я не понимаю, почему мне нельзя передвигаться на ногах сейчас. Мама и папа говорят, что я всегда должна сидеть. Но я знаю, что могу ходить. Иногда я встаю, когда никто не видит, и даже немного хожу. Мама и папа этого не знают. Почему-то они не разрешают…»
Кирилл задержал взгляд на последних строчках. Что-то в них резонировало с его собственным внутренним беспокойством. В памяти неприятной вспышкой всплыло фото, которое он видел.
Он перелистнул страницу. Следующая запись оказалась совсем короткой, словно девочка торопилась записать свои мысли, пока ее не позвали.
«У меня есть секрет, про который никто не знает. Мое тайное укрытие. За шкафом в моей комнате есть дыра в стене. Иногда я забираюсь туда, когда мне страшно или грустно. А еще я беру с собой фонарик и свою любимую книжку, чтобы читать ночью. Там уютно и тихо, как в домике. Я никому не могу рассказать. Если папа узнает, он ее заделает…».
Последняя строчка была выведена чуть сильнее, чем остальные, будто девочка хотела подчеркнуть свою мысль или выразить беспокойство. Кирилл задумчиво провел пальцем по тексту и перелистнул страницу.
«Ко мне в комнату залетела очень красивая бабочка. Она была большая и вся блестела, как в сказке. Я хотела ее поймать, но у меня не получилось. Бабочка залетела в мое укрытие за шкафом. Я полезла туда, но она улетела в темноту между стенами. Туда я не хожу, там страшно».
Ниже, уже другой ручкой, была добавлена приписка:
«Моя бабочка вылетела ко мне в комнату. Я хотела поймать ее, но случайно раздавила».
Почерк следующих записей стал более неровным. Буквы дрожали, строки расползались.
«Снова был доктор. Он меня не осматривал, но с папой они очень громко ругались. Мне никто ничего не рассказывает, только говорят, что мне нельзя вставать. Почему нельзя, я не понимаю».
Ниже строка, вероятно, содержавшая что-то важное, была намеренно намалевана чернилами. Кирилл нахмурился, вытащил телефон и включил фонарик. Он направил свет на страницу, пытаясь просветить бумагу и увидеть, что скрыто под чернильным слоем. Но бумага оказалась слишком плотной, и свет не помог.