Мне очень жаль. Но у меня не было выбора.
Я знала, что женщина позвонит в полицию. Она должна была. И мне пришлось забрать и ее. К себе. В стены.
Мне очень грустно. Я буду скучать по их сказкам на ночь.
От тел избавилась, когда прошел животик”.
Мысль пришла внезапно, почти болезненно, как удар током: а что, если это — сюжет? Идея, которую Кирилл искал, за которую можно зацепиться. Та, что принесет вдохновение и вытащит его из творческого тупика.
Сердце гулко билось в груди, и ощущение этой возможности разливалось внутри волнением, перемешанным с легким страхом. Кирилл невольно задержал дыхание, затем резко выдохнул и быстро перелистнул страницу, будто боясь, что задумается и потеряет сюжетную нить.
“Кто-то долго стучал в дверь, какой-то мужчина. Звал ее... Олю. Теперь я знаю ее имя, Анечкиной мамы. Потом этот человек ушел. На следующий день приехала полиция. Они взломали дверь, ходили по дому, заглядывали в комнаты. Было страшно. Я все время сидела тихо, боялась даже дышать. Казалось, что сейчас найдут дыру за шкафом. Но нет. Они ушли.
Я молодец, что успела убрать все их вещи. Никто ничего не понял. Несколько кукол Анечки оставила себе. Они красивые”.
Ниже приписка написанная плотно таким образом, чтобы уместиться на странице.
"Я разобрала свою старую кроватку. Папа бы, наверное, наругал меня за это. Но я нашла молоток и заколотила дыру за шкафом. Теперь никто туда не пролезет. Сделала себе другой выход, намного лучше. Его точно никто никогда не найдет, даже если будет сильно искать".
“Сегодня опять приходили какие-то люди. На этот раз мужчина. Другой, не тот, что раньше. Показывал дом какой-то бабульке. Старая, сутулая, ходила по комнатам, словно что-то искала, и все время принюхивалась. Она ходит так медленно… что у меня едва хватало терпения за этим наблюдать. Вот бы крысы были такими же”.
Почерк на следующей странице стал более ломаным и угловатым. Чернила местами расплывались, а слова будто стремились вырваться за границы строки. Текст сложно было разобрать: казалось, каждая буква была выведена в ярости, отчего почерк переплетался в хаотичный узор. Это была не просто запись, а выплеск эмоций, заточенных в бумагу.
“Сегодня она вернулась с чемоданами. Кажется, теперь старая карга будет жить здесь! Я в бешенстве! Это мой дом!”
“Ночью я пыталась ее напугать. Стучала по стенам, громко топала, перебегала из одной комнаты в другую. Но старуха ничего не услышала!
Сейчас сидит в своем кресле-качалке и смотрит телевизор. Сделала громкость такой, что уши закладывает. С другой стороны, это удобно. Теперь мне не нужно стараться быть тихой. Только вот сейчас хочется спать!”
“В ее холодильнике все время что-то тухнет. Открыла его ночью, а там опять этот ужасный запах. У нее все время так!
Я не хочу, чтобы она здесь жила”.
“Я считала дни. Сегодня ровно две недели, как старуха поселилась здесь. За все это время к ней никто не приходил. Никто! Она выходила всего пару раз, и то, кажется, за продуктами. Даже ее телефон звонил всего единожды”.
Кирилл перевернул страницу и замер. На пожелтевшей бумаге, у самых краев, темнели пятна. Это были давно утратившие свою яркость засохшие капли крови. Они чуть размыли текст, делая строчки местами трудночитаемыми, но смысл оставался вполне понятен.
“Все пошло совсем не так! Я думала, что старая карга уже не дышит. Спустила ее в подвал и уже доедала ее ногу, как вдруг она завизжала так громко, что я чуть не оглохла! Потом схватила металлическую кочергу и ударила меня по лицу. Больно! Так сильно, что у меня зубы вылетели — два сверху и один снизу. Когда эта самая кочерга вошла в ее грудную клетку, она наконец замолчала. Кровь не останавливается. Щеки горят от боли, челюсть будто раскололась. Теперь я даже не могу нормально поесть…”
Кирилл застыл, сидя за столом, с прикованным к тексту взглядом. Он машинально провел рукой по лицу. Воздух в комнате вдруг показался ему слишком густым. Пальцы невольно сжались в кулак, а горло пересохло так, что стало трудно сглотнуть. Он попытался успокоиться, но строки, выведенные детским почерком, оживали перед глазами. В этих каракулях скрывалась такая холодная, бесчеловечная жестокость, что Кириллу стало не по себе. Он чувствовал, как его тело покрывается потом, а сердце бешено колотится. Все происходящее напоминало чудовищный кошмар, но дневник на столе, как и старые капли крови, были реальны.