— Женщина была беременна.
— Ах, да. С ребенком все в порядке. Думаю, это можно объяснить тем, что они переехали на уже позднем сроке, — сухо пояснил Борис Сергеевич.
— Хорошо, — коротко бросил мужчина, убирая руку.
Дверь захлопнулась, и москвич медленно растворился в ночной мгле, оставляя за собой легкую дымку.
Доктор стоял под дождем, чувствуя, как холодные капли текут за воротник плаща. Он крепко сжал конверт и направился к себе домой.
Весна 1972.
В доме было тихо, лишь где-то вдалеке тиканье часов отмеряло время. Дверь распахнулась после короткого стука. На пороге стоял доктор. Ему открыл мужчина средних лет с густыми усами, одетый в выцветшую рубашку и потертые брюки. В глазах его читалась усталость. Мужчина ничего не сказал, только посторонился, позволяя врачу войти. Доктор, машинально поправив лацканы своего пиджака и бросив взгляд на залитый солнечным светом коридор, переступил порог.
Навстречу ему выкатилась инвалидная коляска. В ней сидела девочка восьми лет, укрытая пледом по самый пояс. Ее лицо, обрамленное густыми каштановыми волосами, светилось радостью.
— Доктор Шнайдер! Здравствуйте! — улыбнулась она, легко перекатывая колеса своей коляски. — Как у вас дела? Вы сегодня снова загружены?
Борис Сергеевич постарался улыбнуться.
— Здравствуй, Василиса. Дела как всегда — работы много, а времени мало. А как ты? Ножки не беспокоят?
Девочка слегка покачала головой.
— Все хорошо! Правда, иногда щекотно, когда я долго сижу. Я сегодня нарисовала картину! Назвала ее “Сказка за дверью”, хотите посмотреть?
В этот момент за спиной раздался строгий голос отца:
— Василиса, иди к себе в комнату.
Девочка замерла, ее улыбка чуть потускнела. Но она послушно кивнула, развернула коляску и тихо уехала вглубь дома.
Как только она скрылась за дверью, в коридоре появилась мать. Ее лицо было напряженным, в руках она держала сложенную газету. Женщина подошла ближе и сунула газету в руки доктора.
— Вот, — сказала она, голос слегка дрожал, но в нем чувствовалась твердость. — Здесь написано про хирурга из Москвы. Он может помочь.
Борис Сергеевич бегло взглянул на статью, а затем опустил глаза. Его лицо окаменело.
— Вы же знаете, что сейчас это невозможно, — начал он, глядя куда-то мимо. — Я же уже объяснял. Эти люди… У них влияние, какого вы себе не представляете. Если вы задумаете обратиться куда-то или уехать… они доберутся до вас быстрее, чем вы переступите порог этого дома.
Женщина сжала губы, ее пальцы вцепились в подол платья, будто в последний оплот спокойствия.
— Вы обещали, — прошептала она. — Обещали, что поможете. А теперь что? Никакой надежды? Мы должны просто ждать?
— Надежда есть, — тихо ответил Борис Сергеевич. — Уже сейчас последствия загрязнения уменьшаются. Нужно всего несколько лет, чтобы интерес к этому вопросу ослаб. Как только все утихнет, вы сможете уехать. Я помогу вам найти хирурга. Василисе обязательно помогут. Но сейчас это слишком опасно.
Мужчина, до сих пор молчавший, сделал шаг вперед, его лицо было холодным, словно высеченным из камня. Он кивнул в сторону комнаты девочки.
— Осмотрите ее, если нужно.
Доктор прошел в комнату девочки.
Лето 1972.
Запах сырости и ржавчины пронизывал воздух. Тонущее в тенях пространство заполнял шум воды. На холодных бетонных стенах и потолке дрожащим светом играли блики единственной лампы. Закрытая зона городской канализации была мрачным изолированном от города местом.
Борис Сергеевич сидел, прикованный цепями к старому стулу. Металл впивался в запястья, оставляя глубокие красные полосы. Его голова бессильно свисала, кровь текла по подбородку, капая на влажную ткань брюк. Грудь вздымалась в болезненных судорогах.
Перед ним возвышались три зловещих силуэта, одетых в длинные серые плащи. Лица скрывались в тени.
— Глупо было скрывать, — раздался холодный голос одного из них. Он шагнул вперед и сел на корточки, так что его глаза оказались на уровне полузакрытых глаз доктора. Свет фонаря выхватил острые черты лица незнакомца. — Ты даже не понимаешь, что значит оставить живым… такое.