Стараясь двигаться полубоком, чтобы не зацепиться за неровные края, Кирилл с трудом протиснулся в узкий межстенный проход. Ширина коридора составляла не больше полуметра. Каждое движение вызывало мелкий, осыпающийся с поверхностей дождь из пыли. Ощущение замкнутости усиливало тревогу.
Как только Кирилл оказался внутри, в нос ударил тошнотворно-приторный, одновременно сладкий и пропитанный чем-то гниющим, запах, от которого начало першить в горле.
Темнота здесь была почти абсолютной, ее разрезали лишь редкие, тонкие лучи, пробивающиеся сквозь щели в стенах. Но свет, падая на пыльные деревянные поверхности, казался слабым, бледным, словно и он боялся проникнуть глубже. Кирилл зажмурился, чтобы не поддаться панике, но его богатое воображение уже начало рисовать нечто шевелящееся в глубине мрака.
Он двинулся вперед, осторожно скользя вдоль стены рукой. Ладонь ощущала шероховатость досок, их влажность и липкость. Вокруг царила пугающая тишина, нарушаемая только его шагами, тяжелым дыханием и глухим стуком сердца, который казался слишком громким.
Пыль оседала на волосы, забивалась в нос. Под ногами что-то похрустывало — возможно, обломки дерева или кости маленьких существ, которые жили здесь когда-то. Запах становился все сильнее, теперь в нем проступали ноты плесени и сырости, усиливая желание развернуться и выбежать обратно. Но что-то настойчиво толкало вперед.
Кирилл, с трудом переводя дух, достиг места, где узкий проход раздваивался. Он остановился, направляя телефон в разные стороны, и огляделся. Было трудно понять, где именно он находится. Пространство казалось чужим, лишенным какой-либо привязки к реальности.
Однако щели в стенах оказались неожиданной подсказкой. Сквозь них пробивались крошечные полоски света, позволяя Кириллу разглядеть части комнат, скрытых за преградой. Он наклонился к одной из них и увидел фрагмент кухни: керамическую раковину и блеск старого чайника на плите. Это было странное, почти сюрреалистичное ощущение — видеть мир с другой стороны, словно он превратился в невидимого наблюдателя.
Щели в стенах тянулись вдоль всего дома, как крошечные окна, давая возможность разглядывать частички жизни. Его жизни. Это место, осознал он, идеально для подсматриваний. Безмолвное убежище для того, кто хочет оставаться незамеченным, но видеть все.
Кирилл продолжал пробираться вперед, ощущая, как стены сжимают пространство вокруг него. Повороты, которые он миновал, казались бесконечными, и каждый следующий шаг лишь усиливал чувство клаустрофобии. Вдруг он почувствовал, как его нога наступила на что-то мягкое. Замер, медленно направил свет фонаря вниз.
Перед ним, под ногами, лежал старый матрас. Покрытый пятнами и местами рваный. На нем чуть набок завалился плюшевый рыжий медвежонок. Его мех был затертым и тусклым, вместо одного глаза — пришитая пуговица, а одной из лап не было вовсе. Она была грубо оторвана, оставив лишь висящие нити и торчащее наполнение игрушки. У Кирилла в очередной раз перехватило дыхание. Волна неприятного ощущения прошлась по телу.
Пытаясь отвлечься от нарастающего ужаса, Кирилл поднял фонарик, освещая коридор впереди. Узкий проход уходил на несколько метров, затем резко поворачивал влево. Однако вблизи, всего в метре от матраса, кое-что привлекло его внимание. На полу вдоль стены стопкой лежали тетради. Обложки у каждой были разными: цветные, однотонные, потрепанные и вовсе стертые до сероватого картона. Их было с несколько десятков.
Кирилл осторожно сделал шаг вперед, опустился на корточки и потянулся к самой ближней. Она была ярче других, с цветной обложкой, почти новой по сравнению с остальными: белые, мягкие страницы, ничем не напоминающие те пожелтевшие листы из дневника, который он читал раньше.
Он открыл ее, направив свет на первую страницу. Перед глазами снова предстали корявые детские буквы. Каждая строчка была написана небрежно, но почерк был ему знаком.
Кирилл ощутил, как стены вокруг него начали сжиматься. Как живая ловушка, медленно и неумолимо закрывающаяся вокруг него. Воздух стал еще более вязким и затхлым, смешиваясь с невыносимым приторным запахом. Он сжал тетрадь в руке, прижал ее к груди и заторопился уходить.