Не оборачиваясь, Кирилл направился туда, откуда только что сбежал.
— Заходи, — приказал Григорий Валентинович, указывая ружьем на дом.
Кирилл перешагнул порог, снова оказавшись в теплом, но леденящем душу особняке. Дверь захлопнулась. Он хотел что-то сказать, но язык словно примерз к небу.
— Зачем? — наконец смог прохрипеть он, но сосед не ответил. Он лишь снова ткнул в спину стволом.
— Вперед.
Они прошли по коридору, шаги гулко раздавались по деревянному полу. Оказавшись у ведущей в подвал двери, Кирилл замер. Он медленно обернулся, встречаясь взглядом с холодным, неподвижным лицом соседа.
— Это безумие, — прошептал он, еле слышно, словно обращаясь не к соседу, а к самому себе.
— Безумие? — Дрожащий голос Григория Валентиновича наполнился истерическим надрывом. Его глаза сузились, а лицо перекосило от ярости. Он шагнул ближе. Слюна, вырвавшись из стиснутых зубов, брызнула в сторону. — Я расскажу тебе, что такое… безумие — это когда твой единственный ребенок не возвращается вечером домой… это когда идут один за одним дни, а ты даже не знаешь, жив он или нет. Не можешь спать, есть. Не можешь даже дышать.
Григорий Валентинович на миг замолчал, как будто прямо сейчас этот момент он переживал вновь. Лицо его побледнело и исказилось.
— Сначала искали все, — опустив глаза, проговорил он медленно, словно каждое слово прожигало его изнутри. — И полиция. И соседи. Мы обыскали каждый уголок, каждую комнату этого чертового дома. Но моего мальчика так и не нашли. А потом… Потом они просто забыли.
Вдруг сосед хрипло рассмеялся. Этот звук напоминал скорее рычание зверя, чем человеческий смех.
— Как если бы потерялась… собака. Сначала соседи. Они перестали приходить, перестали спрашивать. Потом полиция. Еще немного, и все, кроме меня, просто забыли о нем. Всем стало плевать.
Он выдохнул, и его плечи опустились. Лицо стало еще более мрачным.
— Но я знал. Я знал, что этот дом как-то связан с его исчезновением. Ночами сидел в машине, наблюдал. Дни превращались в недели, недели в месяцы. Ничего. Пустота. А потом… — Он поднял взгляд на Кирилла, и в его глазах блеснуло что-то темное и бездонное. — Я заметил движение. В окнах. Еле уловимое мелькание теней.
Он сделал шаг назад и уставился куда-то в сторону, еще больше отстраняясь и проваливаясь в воспоминания.
— Тогда я и нашел ее. Василису.
— Василису… — шепотом повторил Кирилл, складывая пазл у себя в голове и вглядываясь в глаза соседа, пытаясь понять, где заканчиваются слова и начинается безумие. И вдруг его взор упал на край столешницы, где лежал старый потрепанный смартфон с разбитым дисплеем. Тот самый, который он нашел в сундуке. Сердце заколотилось еще сильнее, но теперь не столько от страха, сколько от смутной надежды.
Кирилл осторожно попятился назад, стараясь, чтобы его движение осталось незамеченным. Григорий Валентинович был слишком увлечен воспоминаниями. Его глаза блуждали где-то в пустоте, а голос дрожал от переполнявших его эмоций.
Кирилл, не отводя взгляда, осторожно дотянулся до телефона. Сжав его в ладони, он медленно завел руку за спину. Теперь все зависело от того, как он сможет использовать эту возможность.
— Она… Была такой же, как и я. Одинокой. Брошенной всем миром. В ней была такая же ненависть. Ко всему. Ко всем. Тогда я понял… Я потерял сына, но обрел дочь. Ее у меня уже никто не отберет. Никто. — Григорий Валентинович сглотнул. На мгновение отвернулся, будто не хотел признавать свою сопричастность к происходящему. И вдруг его голос сорвался в ужасном крике. — Даже если мне придется скормить всех, кто живет на этой чертовой Тихой улице!
С этим ревом он указал ружьем в сторону подвала.
— Ты понимаешь, почему ты здесь? — Григорий Валентинович вновь посмотрел на Кирилла. В этом вопросе звучала смесь угрозы и какого-то странного поиска солидарности. Словно убеждение, что он все делает правильно, столь непоколебимо, что даже сам Кирилл должен был согласиться с этим и принять свою неизбежную участь.
— Я понимаю… — выдохнул Кирилл. Голос дрогнул, но он все же удерживал спокойствие, медленно протягивая руку вперед. В его ладони блеснул разбитый дисплей. — Узнаете?