Вчера (4-го) звонок Виленкина, и вечером он сам у Миши, а я в это время была на «Пути к победе» — вахтанговцы прислали приглашение.
О пьесе говорить не хочу, настолько это нехудожественно и лживо. В коллекцию входит после леоновских пьес, поразивших Москву и вызвавших, по-видимому, единодушное отвращение. Прибавляется еще одна.
За ужином — конец разговора Виленкина с Мишей. Виленкин сказал, что Калишьян говорит, что М. А. совершенно прав, требуя условий для работы, и говорит, что примет меры к тому, чтобы наше жилье можно было обменять на другое; настойчиво предлагают писать договор. Миша рассказал и частично прочитал написанные картины. Никогда не забуду, как Виленкин, закоченев, слушал, стараясь разобраться в этом.
Сегодня днем звонил и приезжал режиссер Тифлисского театра им. Грибоедова — Абрам Исаакович Рубин, взял экземпляр «Дон-Кихота» для ознакомления.
7 июня.
Вчера был приятный вечер, были Файко, Петя и Ануся, Миша прочел им черновик пролога из пьесы о Сталине (исключение из семинарии). Им чрезвычайно понравилось, это было искренно. Понравилось за то, что оригинально, за то, что непохоже на все пьесы, которые пишутся на эти темы, за то, что замечательная роль героя.
Сегодня поздно к вечеру звонок от Якова — объявился след старого знакомца, Тимофея Бережного! Просит (через Якова, а не непосредственно!!), чтобы Миша ехал в Ленинград срочно читать «Дон-Кихота».
В сегодняшней «Вечерке» — интервью с Дунаевским. Там — его слова о том, что он с увлечением продолжает работу над «Рашелью».
Убеждена, что ни одной ноты не написал, так как пишет оперетту и музыку к киносценарию.
Днем звонил Виленкин — Калишьян просит М. А. назначить день, когда он может придти во МХАТ для переговоров о пьесе. Миша сказал — 9-го в два часа дня.
8 июня.
Миша днем пошел к Якову и оттуда послал телеграмму в Ленинград, что выехать не может («в ближайшие дни» — по настоянию Якова), а экземпляр высылает.
Я ходила днем в Литфонд, узнала, что ни одного места на июль никуда нет. А на август надо заявление подать сейчас же.
При мне вошел в этот же отдел весьма невзрачного вида человек (судя по тому, что его я видела раз в Реперткоме у Мерингофа, к которому он подольщался неимоверно, — это член ССП). Он хлопотал, чтобы ему поскорей выдали путевки. И в это же время другая служащая вошла и сказала ему, что его просьба о 20-тысячной ссуде удовлетворена, и она только не знает, что нынешняя его просьба о трех тысячах входит в эту ссуду или это сверх того.
Он был подавлен, что все это она сообщила в присутствии публики, пробормотал сначала — входит. Она не расслышала, переспросила. Тогда он сказал — нет, не входит.
Звонил Дмитриев, что приехал композитор Щербаков, просит Мишу повидаться с ним.
Бандероль «Дон-Кихота» сделала, завтра отправлю.
9 июня.
Утром звонок по телефону — секретарша Немченко (Репертуарный отдел при Комитете искусств). Просит М. А. прислать им «экземпляры „Дон-Кихота” и той пьесы, которую М. А. только что закончил».
— Никакой пьесы М. А. не закончил. — Пауза.
— Разве?.. — Пауза. — Ну, тогда, значит, ошибка... А «Дон-Кихота» можете нам прислать?
Направила ее в отдел распространения.
Думаю, что она туда и не звонила, так как «Дон-Кихот» ей вряд ли нужен.
Потом Дмитриев звонит. Оказывается, по его словам, Щербаков (или Щербачев) приехал только для свиданья с Мишей. Непременно просит, чтобы М. А. его принял. Перевела на завтра.
К двум часам пошли в МХАТ.
В кабинете Калишьяна — он, Виленкин, М. А. и я. Накрыт чай, черешня.
Сначала разговор о квартире. Речь Калишьяна сводилась к тому, что он очень рад, что М. А. согласился опять работать для МХАТа, но, конечно, эта работа должна протекать в совершенно других условиях, условиях исключительного благоприятствия, что Театр не окажет никакой услуги, заменив нашу квартиру другой, что он слышал и понял, что теперешняя квартира не дает возможности работать М. А. и так далее. Потом сказал, что постарается к ноябрю — декабрю устроить квартиру и по возможности — четыре комнаты.
Потом Миша сказал: а теперь о пьесе. И начал рассказывать. Говорил он хорошо, увлекательно (как сказал мне сейчас по телефону Виленкин, позвонивший, чтобы узнать наше впечатление).
Оба — и Калишьян и Виленкин — по окончании рассказа, говорили, что очень большая вещь получится, обсуждали главную роль — что это действительно герой пьесы, роль настоящая, а не то, что в других, — ругали мимоходом современную драматургию — вообще, по-моему, были очень захвачены. Калишьян спрашивал Мишу, какого актера он видит для Сталина и вообще для других ролей.