3 октября.
Днем М. А. рассказывал Самосуду в театре содержание «Рашели» («Фифи»). Тому понравилось, но он сейчас же, по своему обыкновению, стал делать предложения каких-то изменений.
М. А. грустен, но ничего поделать нельзя. Приходится работать и подчиняться указаниям, делать исправления. Выхода никакого нет.
Днем звонил Федя:
— Дирекция МХАТ спрашивает, на какие юбилейные спектакли М. А. хотел бы пойти с Вами?
— Спрошу у М. А.
Он — М. А. — тут же впал в ярость.
— Никогда моя нога там не будет!
Стал вспоминать все надругательства, которые над ним произвели во МХАТе...
Еле успокоила. Решили прогуляться по Арбату, в букинистический, в диетический — за икрой.
В диетическом толчея безумная, купили икры — 69 руб. кило.
Книг интересных М. А. не нашел.
Поражает погода — стоят совершенно ясные дни, очень тепло.
Кроме германских, вступили в Чехию и польские войска. Чехия кончила свое существование — без боя.
4 октября.
Утром позвонил Федя — о том же.
— Поблагодарите, пожалуйста, от Мишиного имени дирекцию, но пойти он не может. Он никогда не пойдет во МХАТ.
Федя:
— Я все понимаю, Люсенька, но я думаю, что время заставляет забывать...
— Ну, есть вещи, которые не только не забываются, но еще острее становятся с течением времени.
Настроение у нас убийственное. Это, конечно, естественно, нельзя жить, не видя результатов своей работы.
Поехали за деньгами в сберкассу, оттуда в дирекцию. Яков Л., как всегда обаятельный, попросил М. А. помочь ему — написать адрес МХАТу.
М. А. сказал:
— Яков Леонтьевич! Хотите, я напишу адрес вашей несгораемой кассе? Но МХАТу — зарежьте меня — не могу! Я не найду слов.
Яков нас повез домой, по дороге заезжали за пивом к Никитским воротам. Условились, что вечером Яков придет к нам.
6 октября.
Вчера вечером — Оленька с Калужским. Старались уговорить Олю обратить серьезное внимание на зрение. Может быть, йодистое лечение нужно? Нужно пойти к опытному невропатологу?
Оля рассказывала о том, как Леонидов обрушился на Немировича на репетиции «Достигаева» — за его замечания после репетиции, назвал Немировича, в числе прочего, душителем, кричал:
— Вы опять ходите грязными сапогами по бриллиантам! и прочее.
Немиров не нашел ничего лучшего, как велел Оле преподнести Леонидову его (Немировича) книгу. Леонидов от этого впал в совершенное бешенство.
7 октября.
Вчера приехали: Яков Л., Дунаевский Исаак, еще какой-то приятель его (опять — Туллер?).
Либретто «Рашели» им чрезвычайно понравилось. Дунаевский, вообще экспансивная натура, зажегся, играл, импровизировал польку, взяв за основу несколько тактов, которые М. А. выдумал в шутку, сочиняя слова польки. Дунаевский возбужденно говорил:
— Тут надо будет брать у Бизе, у Пуччини! Что-нибудь такое страстное, эмоциональное! Вот послушайте, это ария Рашели!
Тут же начинал делать парафразы из упомянутых композиторов, блестел глазами, вертелся, как вьюн, подпрыгивал на табуретке.
Рассказал — очень умело — несколько остроумных анекдотов. Объяснялся М. А. в любви. Словом, стояло полное веселье. Как вдруг Яков сказал мне отдельно, что Самосуд заявил:
— Булгаков поднял вещь до трагедии, ему нужен другой композитор!
Ну и предатель этот Самосуд. Продаст человека ни за грош. Это ему нипочем.
8 октября.
Дунаевский прислал громадную корзину цветов мне.
Сережка отколол такой номер. Был в Ржевском, там говорили о пьесе Толстого. Сергей сказал с видом знатока:
— Такая дрянь!..
Усовещивали его долго дома с М. А.
Вечером — Николай Робертович, Вильямсы, Марика.
Сейчас проходит конкурс дирижеров. Мелик нервничает. По общему мнению всех слышавших его выступление — его забили. Говорят: да, как оперный дирижер он хорош. Но для концертов...
Самосуд твердо решил отстранить Дунаевского от оперы, а взять для «Рашели» Кабалевского. М. А. говорит ему:
— Интересно знать, как же дирекция будет смотреть в глаза Дунаевскому?
Тому — хоть бы что. Посмотрел на М. А., как на наивного ребенка.
Третий день подряд обедали в Клубе писателей — тихо, кормят хорошо.
Вчера М. А., чтобы показать мне игру знаменитого маркера Березина (Бейлиса), играл с ним в американку. Тому, видимо, нравится М. А., и поэтому он играл, затягивая игру, хотя мог бы ее закончить в две минуты. Что он и сделал после просьбы М. А. — он просто не дал ему положить ни одного шара. Тихий, вежливый человек, с очень грустными глазами.