Решили, что Дунаевский будет говорить с Самосудом и твердо заявит, что делать «Рашель» будет он.
Вечером позвонил и пришел Борис Эрдман. Биллиард.
В Москве уже несколько дней ходят слухи о том, что арестован Михаил Кольцов.
Сейчас звонил (двенадцать часов ночи) Виленкин и рассказывал мне, что Сахновский говорил с Немировичем о том, насколько серьезна возможность постановки «Бега» — стоит ли беспокоить Мих. Аф. разговорами об этом.
Немирович сказал, что сейчас об этом речи быть не может — и в интересах МХАТа и автора.
Я сказала Виленкину — Мих. Аф. был прав, когда говорил — не дам я «Бега», это дело нереальное.
24 декабря.
Вчера вечером позвонила Ануся, сказала, что им очень хочется придти к нам.
Пришли, сначала был и Дмитриев, но он вскоре ушел, а мы вчетвером ужинали — приятно, как всегда, с ними. Почему-то за ужином вспомнили Керженцева — добродушно вспомнили.
Сейчас — вечером — занимаемся разборкой архива. Миша сказал — знаешь, у меня от всего этого (показав на архив) пропадает желание жить.
Мороз упорный — вот уже 10 дней. Сейчас смотрела — 24°.
25 декабря.
Миша пошел наверх к Михалковым, с которыми у нас на почве шума из их квартиры (вследствие чудовищной нашей стройки) началось знакомство. Они оказались очень приятными людьми. Он — остроумен, наблюдателен, по-видимому, талантлив, прекрасный рассказчик, чему, как это ни странно, помогает то, что он заикается. Она — очень живой горячий человек, хороший человек.
26 декабря.
Миша пишет и диктует мне письмо В. М. Молотову — с просьбой помочь в квартирном вопросе. Кроме всех неприятных сторон нашей квартиры — прибавилось еще известие о том, что скоро наш дом будет сломан — в связи с постройкой Дворца Советов.
Не знаю, что получится из этого письма, но это — единственный выход.
Во время диктовки получили известие по телефону, что Сережке подшибли ногу в школе и придти он не может. Екатерина Ивановна поехала за ним на такси, а Миша на руках принес его домой — по лестнице. Вызвала хирурга.
27 декабря.
Вчера пришел хирург, пока еще не может определить, есть трещина или это растяжение связок. Покой, компрессы.
Вчера к нам пришли Михалковы. Засиделись поздно.
А сегодня я отнесла письмо в Кремлевскую башню.
Потом зашла в Репертком — отнесла «Дон-Кихота». Мерингофа не было, я оставила экземпляры. На обратном пути — в МХАТ — отдала Оле деньги для мамы. Видела много мхатовцев, были милы необычайно.
28 декабря.
У нас разговоры о Новом годе. Хотели мы его встретить тихо — с Вильямсами и Эрдманами. Но — понятно, как узнали наши знакомые, что мы будем дома — все угрожают приходом. Выяснилось, что может собраться таким образом человек 15—16. Что никак невозможно. У меня нет даже столько рюмок, вилок. Да, вообще, это всегда бывает неудачно — когда большая компания.
Переговорила с Вильямсами, они предложили устроить встречу у Лены Понсовой.
Днем Миша в редакции «Советского артиста» (газета Большого театра) по их просьбе писал фельетон для новогоднего номера. Я зашла к Серафиме Яковлевне — условились там встретиться. Видела Якова Л., Самосуда. Потом Яков Л. отвез нас домой.
1939
1 января.
Вчера: елку зажгли. Сергей ликовал. Борис Робертович принес французское шампанское, на звонки не отвечали, сидели тесно и мило — братья Эрдманы, жена Николая Робертовича, Вильямсы и мы — втроем — с Сергеем.
Сегодня — Михалков, пришел поздравить и уж поздравил! Авторские в кино отменяются! А если, вслед за этим, и по театру? Да, это будет интересно!
Есть ответ из Секретариата Совнаркома — Мишино письмо переслано в Моссовет.
Женя болен корью, заболел 30-го, по-видимому, на ногах перенес начало болезни. Форма тяжелая.
5 января.
Утром в Реперткоме. Мы ходили за визой на «Дон-Кихота». Миша — Пушкиной, секретарю Мерингофа, на ее фразу — «пьеса у тов. Мерингофа», сказал, побелев: «буду жаловаться в ЦК, это умышленно задерживают разрешение». Это меня ужасно огорчило, а Миша твердит — я прав. И я теперь не знаю.
6 января.
Около одиннадцати вечера позвонил Федя и сказал — «у нас дорогие гости на Вашем спектакле». Это, конечно, означает только одно, что Правительство смотрит «Дни Турбиных» (идет на Большой сцене, заменяя «Мертвые души»).
Федя говорил доброжелательно, ласково, что меня и Мишу тронуло.
Потом Ольга, которая сговаривалась со мной, чтобы мы пришли к ним, позвонила и сказала — «да, я хочу тебе сообщить, что сегодня Правительство смотрело Вашу пьесу». Я ответила — «Я знаю». — «Тебе уже сказали?! Кто?? Федя?» — «Да».