«Артур прилетел, не отстает, все хочет услышать то, что сам себе придумал. А я устала. От него и ото всех. Мне не закончить картину до выставки, я просто не нахожу в себе сил писать радость, и понимаю, что сейчас она больше похожа на мой замысел, чем если бы вся лучилась яркими штрихами гнусного и лживого оптимизма. Все надо видеть в истинном свете, правда, Илюш?»
Следователь едва не выронил толстую тетрадь. Ветер хлестнул в окно дождевой водой.
Из дневника выскользнула помятая глянцевая брошюрка с заломленными углами.
«Выставка художницы Елены Ветровой, 2002 год «Как могу, я пишу любовь»
На обложке одна из картин автора: залитый теплыми солнечными лучами, знакомый очертаниями город, набережная, изгиб реки, замершие у парапетов парочки, дети, и все это с высоты птичьего полета с крылом, прорисованным до волоска.
Илья в живописи не понимал, но то, что от картины веяло теплом, радостью почувствовал. Тот, кто рисовал — любил свой город, любил мир.
В поисковике забито имя.
«Хелен Джонсон, в девичестве Елена Ветрова, российская и британская художница, в настоящее время живет и работает в Лондоне. Замужем за британским бизнесменом, Артуром Джонсоном. Номинант… Лауреат… Теплые тона… На фоне грубой современности… Позитивный взгляд…»
В статью была включена фотография, где убитая и ее убийца стоят, улыбаясь на камеру.
Нежный овал лица, рыжие непослушные кудряшки, яркие глаза, в них улыбка и тепло и… какая-то беззащитность.
— За что же он тебя так, Лена?
***
Утро не сильно отличалось от ночи, толстенные осенние тучи заволокли небо, не пропуская и лучика, от чего мир погряз в сумерках, и хочется зажечь побольше света, чтобы выдернуть себя из этого зыбкого серо-сизого тумана.
Илья поежился и, дотянувшись до куртки, висевшей на спинке стула, накинул ее поверх пледа, в который укутался, не раздеваясь.
Согрела не тонкая кожанка, а ее тяжесть, и сон, который еще не отпустил, опять окружил, захватил в свой плен, погрузил на такую глубину, откуда по своей воле и своими силами человеку не выбраться. Жалко, что это глубина не дарила покоя, наоборот, она тревожила. Заставляла крутиться на диване в надежде убежать от мыслей.
Пол ночи Илья читал дневник, почему-то начав именно с конца, может из-за обращенного будто к нему вопроса погибшей, а может потому, что эта книжечка больше напоминала ребус, и вместо того, чтобы расставить все точки над i в конце, она наоборот должна дать ответ в самом начале на первых страницах.
Его, как следователя, интересовал вопрос, почему Артур Джонсон приставил пистолет к ее виску, а как любопытного человека, кто такой этот Илья?!
Любовник и возможный мотив? Отец? Брат?
Но во многих записях Хелен он существовал абстрактно, как выдуманный друг у ребенка. Обычно, мы описываем свое отношение к событиям жизни дорогого человека. Но у этого «Ильи» не было жизни. Она доверяла, поверяла, советовалась, а он… Он не отвечал, просто само его «существование» давало ей силы приходить к каким-то выводам и решениям.
Она рассказывала ему о том, как паршиво прошла выставка в Брюсселе. Нет. Там был успех, коммерческий успех, и Артур доволен. Но от каждого такого мероприятия Елена Ветрова получала все меньше удовольствия. Стоимость ее картин и «объем их продаж» росли, но они были словно отштампованные на принтере репродукции. Хелен давно их переросла. Она начала рисовать совсем другие картины. И каждая из них требовала огромной внутренней работы, осмысления нужности и важности каждого мазка, и иногда даже для самой себе нежели для других, просто настроения уже мало. Она пришла к осознаю, что у настоящего света, у настоящего тепла гораздо больше темных оттенков, и они так же обязательны, как и светлые. Но новые работы обходили стороной, даже порой не веря, что они ее авторства. Она ощущала себя так, будто на нее, взрослую женщину, нацепили розовое в рюшах детское платьице и дали в руки шарик. Она стала заложником одного образа, пусть и такого продаваемого.
Она поведала ему о том, как тяжело общаться с людьми, видеть зависть и безразличие, как сложно это переродить в картину, где все противоположно, ту, которая продастся. И с каждым годом, с каждым разом все сложнее.
Она писала ему, как трудно с Артуром, который не хочет понять смену ее стиля, не хочет поддержать, хочет оставить все как есть, отказываясь замечать, что Хелен изменилась. У него свои дела, но он пытается контролировать ее творчество, считая, что художник — это финансист, который должен стремиться исключительно к продаваемости.