Мда… Во всем определенно виновата наливочка, ЛСД что ли Петрович туда подмешал?
Вместо трезвого разбора Илья все равно уплывал в свои мысли.
Это кризис среднего возраста, определенно.
Но чем дальше уводил его дневник в самое начало, тем более знакомыми становились образы.
Вот Елена пишет о первой своей выставке в Москве, и все такое воздушное, радостное, непередаваемое, и звезды на башнях и звезды в небе, хотя тех, что на небе, за столичной иллюминацией не видно. Как появляются тонкие золотые серьги на подушечке от поклонника, как на счете заводятся первые «большие» деньги, как по-особому звучит музыка и гудит город, когда в твоей жизни успех. Кажется, что ее «Илья» тоже молод и тоже рядом летит по Москве в авто не верящий, что все это с ним происходит. Именно тогда и появляется Артур, и И девушка с глазами ребенка окунается в красивую сказку. И потускнеть бы странному образу тезки, но нет, он живет и здравствует.
Но Илья идет дальше, он оставляет ее радость за обладание маленьким миром, который принят огромным. И впору задохнуться, когда перед глазами рисует словами Лена родные места. Институт на пересечение крупных магистралей его родного города, ураганный ветер после жарких летних дней, серые снег, грязь разбитых дорог, огромная шапка заповедника, нависшая прямо над городом, а там тонкие стволы берез и бездонное небо.
Илья не видел ее картин, но чувствовал, что слова о таланте не пустые. Она описывает свою жизнь без зависти и пошлости, озлобленности и грубости, а он становился сентиментальным, потому что от ее слов нахлынули его воспоминания и чувства — радость, что вот-вот будут каникулы, азарт — от дрифта на старой копейке в шестнадцать по залитой светом фонарей огромной театральной площади, злость на собственные неудачи и слабости, когда пытался доказать родителям, что он должен сам выбирать, как ему жить и что делать.
И странная тоска от того, что она ходила где-то совсем рядом, и кого-то звала и любила, кого-то называла его именем. Пожалуй, нет большей глупости, чем ревность к героине книги. Но он почему-то ревновал, потому что, сейчас у него был статус «провидца», он уже знал, какой она станет. Он уже прожил с ней огромный кусок жизни, пережив смерть родителей, без возможности приехать на похороны, ломку от переезда за границу, одной к чужим людям, проблемы с языком, который ей было сложно учить. Он ощутил огромную, как земной шар, надежду, когда она все — таки забеременела, и ужас от того, что беременность пришлось прервать по показаниям. Из-за Артура. Она не сказала об этом, тому, кто приставил пистолет к ее голове.
Илья сам себе не готов был ответить на вопрос, какой магией она пользовалась, даже поймал себя на том, что внутренний голос, читающий строки, был мягким женским.
Это точно наливка с ЛСД. Но ответ близко!
Первые страницы дневника сильно выцвели, но буквы еще можно было разобрать, женский, а сейчас уже девчачий голос произнес:
«Смотрю на чаек над рекой. Она движется, небо движется, а птицы недвижимы. Красиво. Они так близко, что вот-вот коснутся крыльями друг друга. Они выбирают себе пару на всю жизнь. И цель. Я буду рисовать, Илюша, и пусть маме не нравится, Я выбрала цель и пойду к ней, а ты?! Ты пойдешь? Ты будешь верить в меня? Я в тебя верю!»
Серьезно? Серьезно!
Он ждал практически явления Христа, а тут… Похоже, эта тетрадь лишь продолжение. Может быть найдут в вещах?
Дневник был аккуратно запакован в полиэтилен. А на душе клубочком свернулась странная тоска.
Надо завтра куртку тестя не забыть… И яблоки для Сашки…
***
Проснулся Илья глубоко за полдень. Он сто лет столько не спал. Выпил чаю с теми самыми двумя кубиками сахара и, надев сапоги, пошел на реку. Тесть просил проверить крепление его лодки, на которой он в этом году на рыбалку уже не выйдет.
Дачи по большей части опустели. Народ разъехался, сезон закончился. Дорога размокла и чавкала жирной грязью.
Голова была пуста и тяжела. Ни одной мысли, ни грустной, ни радостной. Только странная тоска не отпускала.
Точно ЛСД… Прибью Петровича.