К концу котильона мне все делалось грустнее, и на него мое расположение духа влияло, и он все просил меня быть веселее: "У вас такое оживленное, милое личико, когда вы веселы". Он нас проводил, когда мы уезжали, и с тех пор мы не видались.
Я постараюсь все описать, как было, хотя это будет совсем не то. 4-го февраля, в субботу вечером, пришли к нам дядя Сережа с Верой. У Веры лицо сияющее. "Вера, что?" – "Приехал. С папа в одном вагоне из Тулы ехал".
На другой день Илья видел его на выставке собак, и он сказал, что приедет к нам в четверг днем. В среду вечером на репетиции у Оболенских меня просят приехать завтра в три часа на следующую. Я сказала, что мне нельзя, потому что у нас приемный день, но Лиза Оболенская непременно настояла, и я только могла выговорить, чтобы наша пьеса репетировалась от часа.
На следующий день мы собрались на репетицию, которая продолжалась до трех. В три я заехала за Верой Толстой, и мы с ней поехали к нам. Входим в нашу переднюю и спрашиваем, кто был? Вдруг за нашей спиной: "Здравствуйте, графиня!" Оказывается – Ваня Мещерский и Сережа Уваров.
– Давно не видались!
– Давно! Так что я не уверена, что это вы, en chair et en os {действительно вы (франц.).}.
Пошли наверх. Там мама с Варей Золотаревой. Я говорю:
– Мама, мы пришли.
– Да, графиня, мы пришли.
Мы сели пить чай и ужасно хохотали над глупостями, которыми, казалось, только и были набиты наши головы в этот день.
По моей теории, каждый человек на свете имеет одинаковую долю счастья, т. е. всякому дано одинаково много счастья в жизни, но оно разно распределено. И вот в моей жизни за последнее время его было слишком много, и хотя горя большого у меня нет, но моя жизнь за эти последние четыре недели была ужасно скверная.
Два спектакля у Оболенских, бал в Лицее1,- были такие три чудные дня, каких я даже себе представить не могла. Бал у Долгорукова на последний день масленицы был уже наполовину не так хорош. Потом в первое воскресенье после масленицы у нас тоже было нехорошо, а с тех пор мы и не виделись.
Во-первых, он дядю хоронил, потом расшибся на велосипеде и с раненым лицом никуда не показывается, кроме, впрочем, в Стрельне, в Яре и в подобных местах. Мне страшно досадно и обидно на него, на себя и на весь свет. Моя жизнь теперь – это одно ожидание, а чего – я сама хорошенько не понимаю, но все кажется, что вот-вот что-то случится и тогда начнется жизнь.
Мне ужасно скучно и грустно и досадно. Все эти дни я больна, у меня кашель, грудь болит, и нервы до того расстроены, что я на каждом шагу готова расплакаться. А давно ли я даже не признавала нерв? Я очень измучена разными мелкими – не несчастиями – a des ennuis {неприятностями (франц.).}, от которых бывает тяжело жить на свете. Так эта Святая на праздник не похожа! Погода отвратительная. Вчера я встала, чтобы опять на целый день лечь с книгой на кушетку и до ночи прокашлять. Наверху катали яйца, но там было бы еще тоскливее.
У папа болят зубы, и он очень не в духе и на меня нападает 2.
Сегодня день прошел не веселее. Я пробовала рисовать, но у меня руки дрожат и мешает постоянный кашель. Я с ужасом вижу, что я старею: сколько у меня морщин! Сколько испорченных зубов! Как я стала слабее: я даже не могла всю заутреню простоять третьего дня. Грустно в 19 лет чувствовать, что стареешь. Авось это только на время и что когда погода поправится и я выздоровлю, то это все пройдет.
Больше всего меня мучает эта милая дрянь, о которой я не могу не думать. Он все сделал, чтобы я о нем думала, и это очень гадко с eго стороны, потому что я уверена, что он совсем обо мне не думает. Впрочем, я кривлю душой. Перед кем? Уж сама не знаю, но in my heart of hearts {в глубине души (англ.).} мне кажется, что нельзя было притворяться таким влюбленным и через месяц забыть о моем существовании. Я очень, очень хочу его теперь увидать, чтобы знать, a quoi m'en tenir {чего придерживаться (франц.).}, но я буду с ним совсем как с другими, будто я забыла все, что было между нами. Впрочем, я столько раз себе это обещала, и он так умеет заставить меня расчувствоваться, что я боюсь себе что-нибудь обещать.
Я помню, что на первом спектакле у Оболенских я ему сказала, что son depart m'avait fait beaucoup de bien {его отъезд принес мне успокоение (франц.).} и что теперь мы будем отличными друзьями (раз уже был это уговор и не удался, да и не может удаться) и рассказала ему целую историю про одну девицу и про одного молодого человека, которые воображали, что они любили друг друга. Перед началом я говорю: "Князь, как мы ее назовем?" – "Положим – Таней".- "Нет, это слишком на меня похоже".- "Ну, Маней, а его Петром Андриановичем". Я ему и рассказала, как Петр Андрианович раз сказал Мане, что 1а separation tue l'amour {разлука убивает любовь (франц.).} и что он был прав, тем более что il n'y avait pas meme d'amour a tuer, mais seulement un caprice {любви-то и не было, а просто – каприз (франц.).}. Ему это очень не понравилось, и он сказал, что он раскаивается, что он уехал.