Так было со мной, когда я увидел Иллу под колёсами грузовика. Так было и вчера, после прочтения телеграммы. Женщина, которую я всю жизнь считал святой, при смерти.
Мама...
Она никогда не говорила, что больна. Наверно не хотела расстраивать. Что ж, это её выбор. Назад не отыграть.
Не знаю, что и думать. С одной стороны злюсь на неё за это молчание. Ведь скажи мама раньше, что больна, мы бы нашли клинику, врача, лекарства... С другой понимаю - ничего бы этого не было. После смерти отца, когда за долги забрали дом и арестовали счёт, мы берегли каждую монету. А после гибели Иллы я впал в депрессию, бросил работу, и денег не стало вовсе.
Возможно, моё состояние и повлияло на её решение скрыть болезнь. Больше года я был депрессивным эгоистом и не видел, как увядает мать. Даже вспоминать противно.
Билеты куплены, завтра же лечу домой и буду рядом, сколько потребуется..."
Я тщательно пролистал дневник, но ни новых записей, ни склеенных страниц не обнаружил. Одира была права, жизнь Истера только-только стала налаживаться и снова удар.
Но на то она и жизнь, чтобы преподносить сюрпризы. Только в фильмах бывает "долго и счастливо". В реальном мире за белой полосой следует чёрное шоссе, а после смерть ставит точку.
Ещё раз, пролистнув тетрадь, я вернул её на каминную полку. Не знаю почему, но прятать в чулан не хотелось. Дневник стал частью интерьера наряду со статуэтками, часами и картинами. Как ни странно, но подобные "пылесборники" и наполняют дом уютом. Особенно дом холостяка...
***
Настойчивый звонок в дверь разбудил Одиру, она растолкала меня. Я напялил халат и, почти не открывая глаз, двинулся на звук. Спать хотелось жутко - чёртов конец месяца.
- Получите и распишитесь!
Бодрый голос почтальона отразился звоном в голове. Я, не глядя, чиркнул закорючку и, приняв конверт, захлопнул дверь. На автопилоте доплёлся до кухни и щёлкнул выключателем кофеварки.
- Кого принесло в такую рань? - поинтересовалась Одира, входя в кухню и сексуально потягиваясь.
- Почтальон конверт принёс, - ответил я, разминая лицо смоченными ладонями. Холодная вода подействовала и глаза, наконец, открылись.
- И что в нём?
- Ещё не вскрывал.
Кофеварка пропищала, и Одира поставила передо мной дымящуюся чашку. Села напротив и стала мазать хлеб джемом. А я сидел и заторможено гонял ложкой коричневую пенку. В висках пульсировали слова почтальона.
Из ступора вывел голос Одиры.
- Конверт не вскроешь?
- У меня нехорошие предчувствия, - я помассировал виски и затянулся кофе.
- Да брось ты, - она смахнула конверт со стола и надорвала сбоку. - А вдруг это ответ из журнала, куда ты посылал статью? Не против?
Я пожал плечами, хотя внутренне сжался. Одира достала сложенный пополам лист, и, подмигнув, развернула. По изменившемуся выражению я понял, речь далеко не о статье.
- Прочти сам, - с тревогой в голосе сказала она и протянула телеграмму.
Я медлил. Отчего-то не хотелось прикасаться к этому клочку бумаги который разделит мою жизнь на "до" и "после". Я чётко это понял, увидев грусть в глазах Одиры. А так же понял, что от меня уже ничего не зависит.
"... диагностирована опухоль... введена в состояние искусственной комы... находится под наблюдением в клинике..."
Я читал и не мог сфокусировать мысли. В глазах стоял какой-то туман.
Получите и распишитесь...
- Может всё ещё образуется? - спросила Одира, взяв меня за руку. - Современная медицина способна на многое.
- Современная медицина требует много денег! Тем более с таким диагнозом.
Я грубо одёрнул ладонь и подошёл к окну. Словно почувствовав моё настроение, осеннее небо опрокинулось дождём.
Как же так? Мама никогда не болела. Даже простуды обходили её стороной. А теперь она лежит за много километров в неизвестной клинике... Ущипните, я хочу проснуться.
Одира подошла сзади и мягко обняла меня за плечи. Тихо прошептала:
- Ты должен ехать. Я позвоню, закажу билет.
В знак благодарности я сжал её пальцы. Слов не требовалось. Всё уже случилось и единственное, что я могу сделать - быть с матерью до конца...
***
Мама умерла, не приходя в сознание. Когда кардиоаппарат монотонно запищал, я был рядом и держал её за руку. Меня вывели из палаты, и через стекло я видел, как врачи тщетно пытаются вернуть её душу. Во мне будто что-то оборвалось. Чувства улетучились - не было ни слёз, ни горечи. Лишь холодная пустота.
Позже хирург разводил руками и что-то втолковывал на медицинском наречии, но я его не слышал. Я смотрел на простыню с очертаниями знакомого лица и мысленно корил себя за наш последний разговор, в котором вновь всплыла тема внуков. Я тогда наговорил ей гадостей и повесил трубку. Господи, какой я идиот!