- Доброе утро господин, - сказала маленькая девочка лет не больше десяти, со светлыми косичками и красивыми чертами лица. «Какая мать родила такую красавицу» пришла ограшская мысль в голову, но сразу же его я выплеснул.
- Я знаю, о чем ты думаешь, сука, - обвинил меня Геродот.
- Хреново когда твоя собака у тебя в голове.
- Хреново, когда у тебя в голове одни собаки, - исправил меня Геродот.
- Простите господин, возможно, вы голодны. Если Вы не против, можете погостить у нас, и угощаться, - сказал один из мальчиков, такой же светлый, как и девочка. Было такое ощущение что все они от одних родителей, но такое, наверное, невозможно. Их было не меньше пятнадцати.
- Вы родственники? – спросил я.
- Смотря что имеете ввиду под родством, - ответил мне один из детей. – В широком смысле, все мы родственные души. Но кровью не все мы связаны.
- Слишком умно для ребенка, - подумал я вслух, в ответ получил лишь улыбку. – Я вижу, вы повзрослели раньше времени.
Меня завораживали их ответы, несмотря на неопределенность. Я без колебаний принял их предложение, но лишь в обмен на условие - прежде всего надо позаботиться о Геродоте. Однако всё оказалось несколько иначе.
Дети привезли меня в маленький домик – видимо склад, такого же разноцветного оттенка – белого и красного - заполненный сеном и дровами, и быстро прислонив мешки, сделали мне кровать. Особое удовольствие было для Геродота. Он не остался со мной, а дали ему отдельный домик с местной собакой, человека, чьим гостем оказались мы. Хотя мне казалось, сам владелец еще не был в курсе. Нас угостили изысканной пищей, ароматным мясным фаршем, и предоставили возможность отдохнуть. Сытому человеку легче медитировать, в то время как голодному проще молиться. Я, будучи наполовину голодным и наполовину сытым, решил посвятить себя молитве во время медитации.
Я вспомнил Хензел и Гретел и в шутку подумал что меня покормили дабы сожрать, но даже сытым, я был слишком плохим обедом. Можете спросить у Геродота. Не раз он смотрел на меня как на еду, но с моим питанием, кальция в моих костях, да и самих костей, да что там костей, и мяса в моем теле с каждым днем было все меньше и меньше. Только растительности становилась больше. Чувствовал себя тем самым мудрым стариком из религиозных притч, только борода моя была свежа и темна.
Снова я оказался в объятиях потустороннего. Снова мир вокруг меня затемнел, и я окунулся в темноту грез, где линии темнее, преображались в формы, и приобретали цвет. Так как пища была для меня с Геродотом, постоянной проблемой, подсознание играла со мной в злую шутку, анекдот, где трое из разных национальностей делали что-то, то ли спасали принцессу, то ли оставались в пустыне, и облажался всегда третий. Черные линии, превратились в сочный гамбургер, с кетчупом и лицом. Он страстно подмигивал мне, призывая к себе. Руками, в форме маленьких черных линий, он игрался с говядиной меж своими булочками.
Гамбургер приближался, и мясо превратилась в настоящую корову. Черно-белую, пузатую, корову, подмигивающую мне после того как питался травой. Трава выросла и превратилась в большой куст марихуаны, от которого поднимался дым. Я вытягивал это чудо как можно больше, и чувствовал как сквозь ноздри, она расплавляется прямиком между полушариями, и вливался в мою кровь. Я начал слышать голоса с самых глубин моего мозга. Слышал как Ольга Васильевна, орала на меня, за то что, я на вопрос «Кем был Птолемей» ответил «Космонавтом». Юмор она не поняла, и думала что я неуч, и начала кричать. В принципе я не помню, знал ли тогда кем был Птолемей, или узнал после того как она долбила меня часами. Вспомнил как наш трудовик Алим муеллим, задал вопрос об основном принципе работы катализаторов в химической реакции, на что я забил гвоздем слово из трех букв. Потом эти три буквы из гвоздей, превратились в гвоздики, а они в свою очередь на кардамон. Больше кардамона. Еще больше. Теперь уже в форме кровати. А теперь сама кровать. Постель. Я заснул.
Разбудил меня голос, бубнящий прямо перед моим лицом. Открыв глаза на этот раз, я увидел ту же картину что и прежде, только теперь передо мной стоял не толпа детей, а походу, толпа их родителей. Они слишком близко подошли, и я почувствовал на себе слишком много пар глаз.