Я была благодарна хотя бы за то, что он говорил спокойно, без начальственного тона, как мистер Форстер, и хотела было сказать, что если он не решится применить мой метод, то новый расчёт я сделаю меньше, чем за четыре часа, так что задержки не будет, но раздумала, потому что это можно было понять как неуверенность в преимуществе моего изобретения.
Я думала, что мистер Форстер будет возражать командиру, отстаивать свою точку зрения или хоть как-нибудь выдаст своё недовольство вмешательством в его разговор с подчинённым, но нет, он повёл себя на удивление спокойно и даже достойно. Более внимательному зрителю, может быть, и почудилось бы нечто, скользнувшее во взгляде, брошенном на меня и бортинженера, что можно было бы сравнить с досадой или унижением, но я не берусь за тонкие наблюдения и скажу лишь, что на мистера Уэнрайта он посмотрел совершенно спокойно, даже с оттенком великодушной, чуть насмешливой жалости. Может, он решил, что моя работа послужит командиру достаточным наказанием?
Пока судьба моих расчётов не решена. Я видела, что мистер Уэнрайт их проверял, но окончательного слова он ещё не сказал. Думаю, что это случится завтра утром.
Просмотрела свои записи и вижу, что начала я рассказ о сегодняшнем дне очень напыщенно, а вся проблема свелась к выговору за разговор с пассажиром и суете вокруг моих расчётов. Если взглянуть на всё это со стороны, то не произошло ничего особенного, но мне до сих пор противно чувствовать себя нерадивым работником, которого надо отчитывать. Сегодня даже обезьянка Броська служила мне очень слабым утешением, но без неё день, и вовсе, показался бы невыносимым. Даже обед не развлёк меня, как развлекал прежде. Я, конечно, смотрела и слушала, но без увлечения, потому что думала прежде всего о том, что скажет командир. Если он велит выполнить расчёт заново, то это будет означать моё поражение и даже позор. А уж в глазах бортинженера я упаду так низко, что он и здороваться со мной перестанет. До пассажиров ли мне было в моём состоянии? Утешением служило лишь то, что мне не надо было делать оживлённый и весёлый вид, а копировать холодную бесстрастность мистера Уэнрайта труда, по-моему, не представляло.
Мсье Тома Рок не раз поглядывал на меня с большим интересом, но я не знаю, привлекло ли его внимание единое выражение лиц у нашей угрюмой троицы или он как психолог чувствовал, что что-то между нами произошло. А мне в моём мрачном настроении не очень-то хотелось смотреть на весёлого француза, имя которого было мне очень знакомо, но я до сих пор так и не вспомнила, где его слышала.
Иван Сергеевич Державин слегка мне поклонился со своего места, когда я только вошла в столовую, а я любезно кивнула в ответ, но даже эта не заслуживающая особого внимания вежливость не понравилась командиру. Он ничего мне не сказал, но я ясно видела, как ему неприятно любое проявление человеческих чувств. Должно быть, его идеал — такие отношения, когда люди не замечают друг друга.
Мисс Хаббард вновь разговаривала с испанцем Мигелем Агирре и, по-моему, их дружба крепнет, однако из-за моих неприятностей мне было не слишком занятно присматриваться к жизни пассажиров. Я только и видела, что «партия» Державина увеличилась как минимум на два человека, потому что в шумной беседе, которую он завёл и поддерживал, принимали участие (кроме болгарки мисс Босевой, канадца мистера Бойтано, пожилого негра и (частично) мисс Лунге) ещё восточного типа мужчина и латиноамериканская женщина со страстными или, как говорят в таких случаях, «огненными» глазами. У меня, разумеется, были проблемы поважнее, чем подсчитывать, у кого из двух лидеров больше приверженцев, но я всё-таки заметила, что у француза вместе с примкнувшим сегодня к его рядам светловолосым мужчиной было шесть человек, и у Державина столько же, но мисс Лунге так часто отвлекалась от разговора с мсье Роком и его сторонниками, чтобы принять участие в беседе в рядах соратников Державина, что по существу у Тома Рока было всего лишь пять с половиной человек, а у Ивана Сергеевича — шесть с половиной. Но опять-таки повторяю, что меня эта расстановка сил мало волнует, и я уделяю ей внимание, всего лишь чтобы отвлечься и не думать о расчётах, судьбу которых решит командир. Знал бы этот холодный англичанин, как много зависит от его решения! Если он забракует мою работу, то моя репутация в глазах бортинженера погибнет. Как ни безразлично было для меня мнение этого странного немца при других обстоятельствах, сейчас мне кажется очень важным внушить к себе и своим знаниям уважение. Да и первому штурману не помешает научиться со мной считаться. Так и произойдёт, если мистер Уэнрайт одобрит расчёты, если же нет… Мне страшно подумать о новом и, действительно, сокрушительном унижении, которое меня ждёт, если эта бездушная машина объявит: "Я не могу применить ваш метод, мисс Павлова, потому что он кажется мне ненадёжным. Вам придётся сделать расчёты заново". Или ещё хуже: "Мистер Форстер сделает новый, более точный расчёт". Вот тогда мне уже ничто не поможет и в течение всего нашего довольно продолжительного полёта я буду чувствовать к себе не слишком хорошо скрываемое пренебрежение. Как там говорится у великого английского драматурга, который жил где-то полтора тысячелетия назад и которого никто, кроме меня, не читает, но все знают? "Быть или не быть, вот в чём вопрос". Вот и я скоро узнаю, буду я существовать или лишь числиться в списке экипажа.
Моя странная соотечественница Серафима Андреевна Сергеева показалась мне сегодня чем-то озабоченной. Выглядела она, как вчера (правда, не столь эффектно, потому что обычно сильным бывает лишь первое впечатление), такая же красивая, но не притягательной, а отталкивающей красотой, и столь же молчаливая, однако я заметила, что глаза у неё не с прежним снисходительным интересом пронзают собравшихся, а немного с иным чувством, будто она ищет чего-то, что ей самой неведомо, или пытается уловить нечто нематериальное: обрывок мысли, чувства, идеи. Может, этой женщине суждено разгадать тайну планеты, на которую мы летим, и она заранее ощущает что-то, что послужит отправной точкой в её теории. Говорят же, что великие открытия, кажущиеся сделанными по наитию, на самом деле долго и тщательно планируются мозгом и лишь потом происходит как бы мгновенная выдача переработанной информации, которая и становится открытием. Это в точных науках. Но ведь и в науках, изучающих психику человека, открытия тоже не совершаются просто так, без предварительной подготовки, иначе их могли бы делать люди, далёкие от психологии. Может быть, Серафима Андреевна анализирует уже имеющиеся данные и по ним, сама ещё не понимая этого, уже нащупывает тот единственный путь, который приведёт к решению поставленной перед комиссией задачи. Хорошо бы мои фантазии оказались небеспочвенными, и учёные смогли бы или найти противодействие влиянию планеты, или так убедительно обосновать невозможность такого противодействия, что ни у какого алчного правительственного безумца не возникнет желания нарушить этот запрет ради богатств, которые, к сожалению, обнаружили на планете.
Как подумаешь о цели нашей экспедиции и об угрозе безумия, нависшей над человечеством, как всегда из-за сокровищ, то все неприятности, казавшиеся мне очень важными, отступают куда-то вдаль, съёживаются и делаются совсем незначительными. Что произойдёт, если мистер Уэнрайт одобрит мои расчёты? Да пусть меня станет уважать хоть тысяча бортинженеров, но, если безумие, насылаемое планеткой, распространится на землян, то для меня в этом уважении радости будет мало. Но всё-таки, пусть это мелочь в сравнении с ответственной задачей экспедиции, мне бы очень не хотелось, чтобы мои расчёты забраковали.
Если уж что-то застрянет в мозгу, то размышления на любую тему в конце концов приводят к одной-единственной идее-фикс, в моём случае — к расчётам поворота. Не хочу думать об этом, гоню все воспоминания о недавних событиях, но толку мало. Наверное, ночью мне приснится высокий худощавый англичанин с компьютером вместо головы, который будет спокойно, методично и равнодушно рвать мои расчёты на мелкие клочки. Я пишу о пассажирах, но почему-то среди них непременно оказывается и моя работа. Вернусь лучше к людям. О Сергеевой и впечатлении, которое она производила, я рассказала и подробнее писать не буду, иначе вновь закончу расчётами поворота. Японец Якамура, похоже, очень прочно объединился с румыном Тудором Панку, и связывают их отнюдь не вежливые беседы на отвлечённые темы, а деловые отношения. Наверное, они разрабатывают свою теорию безумств, потому что их лица значительны. Примерно так же ведут себя и чеченец Исанбаев со смуглым мужчиной, которые разговаривали и вчера, но сегодня их вдумчивые лица отражают полное взаимное понимание. Англичанка мисс Тейлор по-прежнему не согласна с датчанином, а американцу мистеру Лейну возражает, но не часто. Мне ни разу за свою жизнь не посчастливилось быть свидетелем, когда в споре рождается истина, я видела лишь, что люди спорят до хрипоты, отстаивая своё мнение и, утомясь, расходятся в твёрдом убеждении, что правы они, а остальные не согласны с ними лишь из ослиного упрямства или по тупости. У мисс Тейлор и мистера Сиггорда есть, вероятно, упования на то, что из разницы их мнений что-то выйдет, так как они упорно держатся вместе. А может быть, слушая возражения, они проверяют каждый свою теорию, находят слабые места, пересматривают свои взгляды?