Описать, что я испытала, входя в каюту днём, трудно, но можно, однако мои вечерние впечатления не поддаются перу. Удивительно устроен человек. Ну скажите, какая на космическом корабле может быть разница между днём и ночью? Искусственное освещение, за иллюминаторами одна и та же картина, лишь стрелки на циферблате часов передвигаются, да мы, земляне, по привычке называем время сна ночью, а всё остальное — утром или днём. Однако днём, когда я знала, что в рубке работают мои коллеги, в столовой гремит посудой повар и мисс Фелисити занята своим делом, а в отдалённой кают-компании, куда мне нет доступа, спорят учёные, я вошла к себе с очень большой тревогой, но в уверенности, что, если я закричу, то сбегутся все. А вечером, освободившись после вахты и передав её бортинженеру, я шла к себе совсем с другим ощущением. Это время считалось ночью, и мне не было дела до того, что за одной стеной от меня командир, за другой — мисс Фелисити и совсем рядом — остальные. Они были ближе, чем днём, но днём я не боялась так, как теперь. Мне чудятся шорохи, стуки, тени, а виновато в этом лишь встревоженное воображение, которое я не способна унять.
4 февраля
Ночью из-за своих переживаний я долго не спала. Я даже глаза боялась закрыть, чтобы не пропустить появления того, что так ужаснуло Серафиму Андреевну, а потом всё-таки заснула, и ничего со мной не случилось. Утром звонок разбудил меня как обычно, и я с отвращением вспомнила ночные страхи. Как по-глупому я поддалась галлюцинациями сумасшедшей женщины! Какие-то книги с блестящими страницами, чёрные записи, нечеловеческие фигуры, кровь, мертвецы, зло в себе и зло в своём мире, командир с двойной личиной… Если вспомнить весь этот бред, то становится стыдно за свой здравый смысл, не выдержавший испытания. Теперь мне нельзя даже обижаться на мистера Гюнтера за его убеждение, что женщин в опасные рейсы брать не следует. Правильно. Если все они такие же слабонервные, как я, то и не следует. И мистер Уэнрайт, как чувствовал, не желая брать в этот полёт штурмана моего пола. Знал бы он, как я вчера перетрусила, он проникся бы ко мне самым неподдельным отвращением. Ну, а теперь пусть Сергеева видит, что ей будет угодно, а я со своим временным помешательством расстаюсь навеки. Я спокойна, собрана, чётко выполняю свою работу, увлечённо думаю над теорией взлётов, а если это мне поможет, то я стану бесстрастна, как сфинкс, или, точнее, мистер Уэнрайт. Лучше быть замороженным механизмом, карикатурнейшим из англичан, чем дрожать ночью от страха, боясь закрыть глаза.
Так я рассуждала утром, приводя себя в порядок. В рубку я пришла, сохраняя военную выправку, и до самого завтрака чувствовала себя автоматом, у которого осталось лишь одно из человеческих чувств, нетрудно догадаться какое: восхищение Броськой.
— Мисс Павлова, можете идти на завтрак, но не слишком задерживайтесь, — произнёс первый штурман свою стандартную фразу.
— Есть, сэр! — откликнулась я очень чётко, я бы сказала, даже с некоторым шиком.
Мистер Форстер долго глядел мне вслед, и я решила впредь упирать не столько на чёткость, сколько на спокойствие, чтобы не смущать людей.
В столовой повар мне не улыбнулся, но зато поздоровался, впрочем, довольно сухо. Мисс Фелисити последовала его примеру. Это уже был прогресс, и я не исключаю возможности, что лёд тронулся именно благодаря моим выдержке и спокойствию.
На обратном пути… Всё было хорошо на обратном пути, но у меня вновь возникло чувство, что за мной наблюдают чьи-то внимательные глаза. В ушах раздался голос Серафимы Андреевны: "Я опять вижу книгу. Над ней кто-то склонился, но это не человек. Скоро в ней появится чёрная запись. Жди эту книгу". Мне показалось, что на меня повеяло могильным холодом, но я уцепилась за мысль, что должна быть спокойна и благоразумна, а не подчиняться глупым страхам, вызванным словами сумасшедшей и непомерно усиленным моей собственной фантазией.
В рубке был только мистер Форстер. Он посмотрел на часы и, помедлив для придания историческому моменту особой остроты, кивнул. Это должно было означать, что он наконец-то, впервые за много дней, мной доволен.
— Вижу, что мисс Сергееву вы не встретили, — добавил он.
Я случайно обернулась к двери, и сердце моё замерло.
— Она здесь, сэр, — упавшим голосом сказала я.
Мне стало так страшно, что, будь я одна, я бы принялась нажимать на все кнопки подряд, призывая на помощь каждого, до кого дойдёт мой сигнал, но меня поддерживало сознание, что рядом находится мистер Форстер. И было чего испугаться: вид у сумасшедшей был исступлённый, а удлинённый разрез обведённых чернотой глаз усиливал впечатление.
Мистер Форстер, которому, несомненно, тоже было не по себе, встал и сделал шаг навстречу женщине.
— Мисс Сергеева, вход в рубку посторонним запрещён. Прошу вас немедленно уйти, — совершенно спокойно произнёс он.
О, мистер Форстер, в эту минуту я восхищалась вашей выдержкой.
Серафима Андреевна закрыла глаза и вытянула вперёд руки.
— Я вижу два лица рядом, — глухо сказала она. — Два мёртвых лица.
Она отступила в коридор и скрылась, а мы замерли в тех же позах, что стояли. Если она сумасшедшая, то её бред страшен, но если она способна заглянуть в будущее, то она вынесла нам обоим смертный приговор.
— Что она сказала, мисс? — спросил меня мистер Форстер, опомнившись от странного вида ведьмы и поворачиваясь ко мне. — Что с вами?
Я знала, чувствовала, что очень бледна, у меня дрожали губы, и трудно было говорить. Я не учла, что Серафима Андреевна говорила по-русски, и этот несчастный человек даже не подозревает о своём скором конце. Но как повернётся язык ему об этом сказать?
— Она предупредила меня, — придумала я, — что… что меня ожидает… опасность. Смертельная опасность, сэр.
Безупречно владевший собой первый штурман на этот раз изменился в лице, но быстро вернул себе видимость спокойствия.
— Какая опасность, мисс?
— Не знаю.
— Надо сообщить об этом командиру. Надеюсь, вы со мной согласны?
Что толку было в этих докладах? Если бы мне грозила лишь опасность, то её ещё можно было бы предотвратить, но ведьма напророчила смерть и мне и этому человеку, который остаётся в спасительном неведении, и пусть остаётся.
— Если это необходимо.
Мистер Форстер проницательно посмотрел на меня и, кажется, понял, что я не стремлюсь докладывать о каждом слове Сергеевой. Красную кнопку он всё-таки нажал.
Мистер Уэнрайт пришёл незамедлительно.
— Что случилось? — раздался ровный голос автомата.
— Сюда приходила та странная женщина, сэр, — сообщил первый штурман. — Она принесла мисс Павловой очень неприятное известие.
— Какое?
— Что её подстерегает смертельная опасность, сэр.
Механизм обернулся ко мне.
— Повторите, пожалуйста, дословно, что она сказала, мисс.
Теперь мне не составляло труда выдумывать, надо было лишь придерживаться её манеры выражаться.
— "Опасность. Смертельная опасность. Тебя подстерегает смертельная опасность".
— Почему же вы так испугались, мисс? — попытался ободрить меня мистер Форстер. — Возможно, её слова были обращены ко мне.
И к нему тоже, но совсем другие слова. Однако мне надо было искать выход из нелепого положения, в которое я сама себя поставила. Почему я не обратилась от имени Сергеевой к нам двоим?
— Нет, ко мне, сэр. Видите ли, у неё есть привычка называть всех глупыми, а в русском языке определения склоняются по родам. Русское обращение «глупая» по-английски надо переводить как "глупая женщина". Женщина здесь только я.
— Надеюсь, мисс, что вы не будете считать эту женщину оракулом, — проговорил механизм.
— Думаю, что она сумасшедшая, сэр, — ответила я со всем доступным мне сейчас спокойствием.
— Рад это слышать, мисс.
— Может, вы пойдёте к себе, мисс Павлова? — спросил мистер Форстер, впервые проявив человечность. — Отдохните, успокойтесь, а я за вас подежурю. Надеюсь, мистер Уэнрайт, вы не будете возражать?
Командир помедлил с ответом, а потом сказал:
— Я не разрешаю, мистер Форстер. Мисс Павлова и сама понимает, что ей незачем бояться слов несчастной женщины, поэтому способна выполнить свои обязанности. Как продвигается работа по вашей теории взлётов, мисс?