Сначала на борт поднимаются семьи с маленькими детьми. Коляски и прочие средства транспорта остаются в аэропорту и перевозятся багажом. Многие родители суетятся и нервничают во время перелета, и я искренне им сочувствую. Господи, если честно, то я вообще не знаю, как они это выносят. Я-то вечно боюсь что-нибудь забыть, когда собираю свою дорожную сумку, а уж если у тебя на руках пятеро, то собрать вещи, не запутаться в паспортах, визах и билетах, бутылочках и подгузниках – это просто фантастика.
Как только семьи с детьми расположились, в салон вливается остальной поток, болтая и мешая друг другу изо всех сил. Один старичок, по виду типичный американский пенсионер, почему-то одет во все ярко-зеленое.
– Вот это костюмчик, – говорю я с улыбкой.
Он принимает мои слова за комплимент и расплывается в ответ:
– Да уж! И учтите, мне пришлось побегать, пока я раздобыл именно такой! Я твердо решил, что если уж еду в Ирландию, то не должен выделяться среди местных.
Я чуть в обморок не падаю, но у меня хватает ума промолчать. Люди все идут и вдут, проталкиваясь по узкому проходу, хлопая отделениями для ручной клади, переговариваясь о чем-то своем. Мне кажется, что процесс этот будет продолжаться до бесконечности и мы сегодня так и не сможем оторваться от земли. Похоже, сегодня мне достались исключительно непростые пассажиры. В начале ряда сидят осиротевшие дети. Они молчат и даже не плачут. Наверное, шок от ужасной вести еще не прошел. Не знаю, стоит ли говорить им что-то. Может, лучше пока оставить их в покое… После смерти Эмили я далеко не сразу смогла осознать, что я больше не увижу ее, не услышу, как она смеется, и не смогу позвонить ей, чтобы поболтать. Много дней и даже недель спустя меня все еще преследовало ощущение, что это кошмарный сон и я вот-вот проснусь – и все будет как раньше.
Подхожу к детям и говорю, что если им что-нибудь понадобится, то я с радостью помогу, стоит только позвать. Они кивают, и мне кажется, что им хочется просто молчать и сидеть, глядя в окно.
Три ряда кресел заняты вполне адекватными на вид людьми, а вот потом у нас имеется молодая мама, лет двадцати, не больше. На коленях она держит весьма упитанного младенца. Волосы у него пламенеют рыжим цветом, а щеки буквально малиновые, и я с опаской думаю, нет ли у малыша жара. Хотя, может, это просто диатез. Мамаша выглядит замученной и усталой, и мне ее искренне жаль. Я приношу ей специальный детский ремень и спрашиваю, не нужно ли подогреть бутылочку. Она с благодарностью кивает и извлекает из сумки продовольственный паек рыжего богатыря. Я быстренько бегу за занавеску, наливаю горячей воды в миску и ставлю в нее бутылочку. Молоко дойдет до нужной температуры минут через пять, и если мне повезет, то после еды малыш заснет. Рядом с молодой матерью сидит тощенькая женщина лет восьмидесяти. Ее волосы выкрашены в фиолетовый цвет, и она постоянно дергает меня, резким голосом отдавая короткие команды, словно я ее личная горничная:
– Девушка, проверьте, на месте ли мое пальто из верблюжьей шерсти, которое я убрала в отделение для ручной клади.
Я точно знаю, что пальто на месте, потому что несколько минут назад сама убрала его туда. Ради, сохранения мира я послушно проверяю пальто и заверяю старушку, что с ним все в порядке. Стоит мне отвернуться, как она дергает меня за юбку и опять спрашивает про пальто, и только тогда я понимаю, что бедняжка в маразме. Должно быть, это болезнь Альцгеймера. Не повезло! К тому моменту как мы приземлимся завтра в Дублине, я успею проверить пальто не менее трех тысяч раз. Дальше и с другой стороны от прохода сидит очень полная женщина. У нее очки с толстенными стеклами, и мелко вьющиеся мышиного цвета волосы. Дама негромко просит меня принести ей специальный ремень, который позволит пристегнуть к креслу ее габариты, и я выполняю просьбу. Пока я вожусь с ремнем и показываю даме, как он работает, до моего носа долетает весьма ощутимый запах алкоголя. И в следующем ряду я обнаруживаю толстого мужика с трехдневной щетиной и сальными волосами, собранными в конский хвост. Еще у него имеется золотая цепь вокруг жирной шеи и отвратительная, гнусная усмешка на опухшей роже. Перехватив мой взгляд, он подмигивает, и я чувствую, как по спине бегут мурашки. Ох, не нравится он мне!
Я отвожу взгляд, но ему хочется поболтать.
– Как поживаешь, красотка? – громко спрашивает он, и я, даже стоя у другого ряда, легко чувствую запах перегара, которым от него разит.
– Спасибо, хорошо, – сдержанно отвечаю я.
– Как тебя зовут?
– Энни, – отвечаю я, потому что обязана. Я точно знаю, что в голосе моем нет ничего, кроме служебной вежливости. Вот чего я терпеть не могу, так это пьяных и навязчивых мужиков. Хорошо бы служащие аэропорта внимательнее приглядывались к потенциальным пассажирам и не пускали бы таких, как этот тип, на борт самолета. Ну вот представьте, если такой подвыпивший хмырь придет в приличный, бар, то бармен откажется ему наливать. А если он попытается бузить, то вышибала быстренько поможет ему оказаться за дверью. А что делать нам, когда мы будем над Атлантикой? Полицию вызывать бессмысленно, и на улицу пьянчугу не выставишь.
– Ты самая сексуальная штучка на этой посудине, Энни, – говорит нахал. – Слышишь? Я не шучу!
Мне неприятно это слышать, и беспокойство мое усиливается. Я отправляюсь за советом в салон первого класса к старшей по смене. Она выслушивает меня внимательно, а затем идет в рубку к капитану, чтобы доложить о моих опасениях. Потом выходит и говорит, что капитан хотел бы сам со мной поговорить.
Я докладываю о мерзком и фамильярном типе, от которого пахнет алкоголем и который развязно себя ведет. Капитан хмурится и кусает губы. Я понимаю его сомнения. Не так-то просто высадить пассажира, а в Чикаго это может превратиться в настоящую проблему. Все взлеты расписаны по минутам: О'Хэйр – очень большой и загруженный аэропорт. И если мы пропустим свое время, то возможности взлететь придется ждать бог знает сколько. Может, несколько часов. Я молчу, хотя мой инстинкт вопит, что этого человека нужно убрать с борта самолета. Я в этом месяце уже получила дисциплинарное взыскание, и лишние проблемы мне не нужны, поэтому пусть решение примет кто-нибудь другой. Ни к чему привлекать внимание к своей особе. Капитан вызывает сотрудника аэропорта, и тот поднимается в салон, чтобы поговорить с пьянчугой. В ходе беседы он конфискует литровую бутылку виски. Я успеваю заметить, что в бутылке осталось меньше половины.
– Пассажир, о котором шла речь, заверил меня, что у него нет других запасов алкоголя, что его поведение не будет угрожать безопасности пассажиров и он не станет мешать обслуживающему персоналу выполнять их обязанности, – успокаивает меня сотрудник аэропорта. Ну а что он еще может сказать? Ждет не дождется, когда мы уберемся и освободим взлетную полосу.
– Энни, как ты думаешь, ты справишься? – спрашивает капитан.
Я киваю и улыбаюсь, демонстрируя уверенность, которой не ощущаю. Инстинкт по-прежнему настаивает, что потенциального буяна надо снять с рейса, но давление, оказываемое окружающими, слишком велико.
Я отправляюсь на свое место и быстренько наливаю себе стакан холодной воды. Внутри поселяется какое-то неприятное ощущение. Все пассажиры на местах, опустились экраны, и началась демонстрация ролика о мерах безопасности в полете. Я пью воду маленькими глотками и пытаюсь успокоиться. Я устала, и, возможно, в этом и кроется причина моей взвинченности. Ни к чему всегда предполагать худшее развитие событий. И если уж на то пошло – что такого ужасного может натворить этот пьяница? У него нет оружия, это точно. Да, он выпил лишнего, но иной раз такое случается и с самым лучшими людьми. Может, он просто боится летать? Вы удивитесь, узнав, сколько на самом деле таких людей. Они испытывают настоящий ужас перед полетами, и, пытаясь справиться с неприятным чувством, наливаются алкоголем. Будем надеяться, что этот тип заснет сразу после взлета и проспит весь полет или хотя бы большую часть пути до Дублина. Ну а если он и расшумится, то я не обязана справляться с ним одна. Мне помогут другие девочки, да и экипаж всегда может вступиться за стюардессу. Правда, пилоты весь полет проводят в запертой рубке (везет им), но все же, как говорится, мужчины в доме, то есть на борту, имеются и от этого немного спокойнее на душе. Да, пилотам везет, что и говорить! Все время полета они проводят в мирной обстановке, пассажиров в глаза не видят, и зарплата у них, между прочим, в пять раз больше, чем у стюардессы. И почему я не пошла учиться на пилота?