мать», — отправил ей почти половину заработанного в этом
году; на проклятье, посланное матерью за то, что он не пови
дался с ней в Сен-Жермене на Новый год, он ответил: «Я не
мог, потому что... купил марку для письма к тебе, и из-за этого
остался на весь день без курева!» <...>
Прюдом — тип очень любопытный; у нас были типы харак
теров, как Тюркаре * и т. п., но Прюдом — это карикатура на
разум. < . . . >
194
Воскресенье, 16 января.
Отправляемся в Музей посмотреть реставрацию старинных
картин, начатую под руководством г-на Вийо. Неслыханное
дело, чтобы могли дозволить нечто подобное. Это напоминает
реставрацию торговца картинами, намеревающегося продать
мазню американцам. Картины Лесюэра и Рубенса уже обрабо
таны. Что до полотен Лесюэра, то утрата, на мой взгляд, неве
лика, но картины Рубенса! Они похожи на музыку, в которой
изъяты полутона: все кричит, все вопит, словно взбесившийся
фаянс... Ах, это должно прийтись по вкусу нашим буржуа!
И ни одного протестующего голоса, чтобы приостановить этот
вандализм, самый наглый и самый убежденный в своей пра
воте, какой я когда-либо видел. Г-н Вийо — принадлежность
г-на Ньеверкерка, тот — принадлежность принцессы Матиль
ды, она же — принадлежность и т. д. ... Получилось бы выступ
ление против правительства!
По правде говоря, эти картины, лишенные своего золо
тистого налета, повергли нас в большие сомнения. Время —
великий наставник; быть может, и великий живописец? Да,
перед этими полотнами Рубенса, превратившимися просто в
декорации, мы задавали себе вопрос: уж не время ли создает
эти теплые и мягкие тона, прославленный колорит мастеров?
Видели новое превосходнейшее произведение Рембрандта:
освежеванный и подвешенный бык. Вот живопись, вот худож
ник! Остальное — сплошная литературщина. От Пуссена до
Делароша, включая Давида, — что за вымученное искусство!
24 января.
Нынче вечером мы обедаем в семейном кругу по случаю по
молвки одного из наших родственников, Альфонса де Кур-
мон, — малого, промотавшего три четверти своего состояния и
ухватившегося за одну почти наследницу из Бельгии, на ко
торой он собирается жениться. Я сижу рядом с ним за столом,
и вот что он говорит: «Дорогой мой, полтора года я искал себе
невесту. Я завязал отношения с одним кюре». — «На Шоссе
д'Антен?» — «Да». — «С аббатом Кароном?» — «Нет... Было сви
дание; девица мне не понравилась, и отец оказался легитими
стом, — таким легитимистом, что это меня раздражало... Ну, а
про эту не скажешь, конечно, что она хороша собой — ты же
видишь, она не красива; но у нее уже теперь состояние в два
раза больше, чем у папочки». Папочка — это он сам. Можно
сколько угодно знать жизнь — все равно мороз дерет по коже.
13*
195
Пятница, 28 января.
< . . . > Н а ш век? Сначала — пятнадцать лет тирании, сабле-
носцев, Люса де Лансиваля, славы Цирка *, заткнутого рта цен
зуры, высоких талий. Затем — пятнадцать лет либеральной бол
товни, табакерок Туке, Бридо на половинном содержании,
миссий, главного священника короля и принцесс в шляпах с
перьями. Затем — восемнадцать лет царствования Националь
ной гвардии, Робера Макэра, вырядившегося под Генриха IV,
принцев, содержащих девчонок из Оперы за пятьдесят фран
ков в месяц, двора, где подвизаются Троньон, Кювилье-Флери,
буржуа и профессоров. Затем — времена убийц, сутенеров Им
перии с тросточками, обожравшихся Бридо и прочих... Тьфу!
17 февраля.
Я — в комнатке на первом этаже. Два окна без занавесок,
струящие дневной свет, выходят в голый садик с тощими де
ревцами. Передо мною — огромное колесо со множеством коле
сиков. У колеса — мужчина с обнаженными руками, с засу
ченными рукавами, в серой блузе; он вытирает марлевыми
тампонами медную доску, покрытую черным, и наносит на
поля испанские белила. На стенах — две карикатуры, выпол
ненные карандашом и приколотые булавками, часы с кукуш
кой, словно выдыхающие бой. В глубине — чугунная печка и
листы картона, уставленные в два ряда. У ножек печи — чер
ная собака, распластавшись на боку и вытянув передние лапы,
спит и похрапывает.
Дверь то и дело открывается, звякая стеклами: трое ребя