тишек, с толстыми, как их задики, щеками, приникают лицом
к стеклу, затем врываются, бегают вокруг пресса, среди медных
досок, офортов, под столами, между ног мужчины, вытираю
щего доску.
Сидя на стуле, я жду, как человек, составивший план битвы
и препоручивший все остальное провидению, или как отец,
ожидающий, кто у него родится: сын, дочь или мартышка. —
Глубокое волнение... Это — мой первый офорт, отданный для
оттиска к Делатру: портрет Огюстена де Сент-Обена *. Вот уже
сколько дней мы с головой ушли в офорты! Странное дело, ни
что в жизни не захватывало нас так, как теперь — офорт, а
прежде — рисунок. Никогда воображаемое не имело над нами
такой власти, заставляя совершенно позабыть не только о вре
мени, но о самом существовании, о неприятностях, обо всем на
свете и о целом свете. Бывают особенные дни, когда мы сплошь
196
живем только этим; идею не ищут так, как какой-нибудь
штрих, над сюжетом не корпят так, как над линией, добиваясь
эффекта сухой иглы! Вот каковы мы... Никогда, быть может,
ни в одном случае нашей жизни мы не испытывали такого не
терпения, такого неистового желанья перенестись в завтрашний
день, — день знаменательного выпуска из печати, день знаме
нательной катастрофы тиража.
И видеть, как обмывают доску, покрывают черным, очищают
ее, смачивают бумагу, поднимают пресс, зажимают прикрытую
бумагой доску, делают два оборота, — все это словно ударяет
вас в грудь, и руки ваши дрожат над этим совсем влажным ли
стком бумаги, несущим на себе почти живую линию. < . . . >
Есть множество определений прекрасного в искусстве. Что
же это? Прекрасное есть то, что отталкивает непросвещенный
взгляд. Прекрасное есть то, что моя любовница и моя служанка
инстинктивно считают отвратительным. < . . . >
Роза мне рассказывает, что она видела перед «Золотым до
мом», на другое утро после бала-маскарада, сестру милосердия
с маленькой тележкой, пришедшую подбирать остатки ужина.
Март.
Все это время мы никого не видим. Мы погружены в офорт,
мысль поглощена им одним. Ничто так не отвлекает, не отры
вает от нынешних наших забот, как механические развлечения.
Это развлечение подоспело вовремя и помешает нам размыш
лять о задержке нашего романа в «Прессе» *, — должно быть,
проделка друга, несомненно Гэффа, подстрекаемого Шоллем...
Так вот, у нас в руках еще один способ обессмертить то, что
мы любим, XVIII век, и мы без конца строим планы сборников
гравюр, популяризующих людей и предметы той эпохи: «Па
риж в XVIII веке», включающий неизданные картины и ри
сунки; серия выпусков о художниках, как наш «Сент-Обен»;
наконец, знаменитые люди XVIII века, головы в натуральную
величину по Латуру и другим... В этом мире нужно многое де
лать, многого хотеть: сосредоточенность на чем-либо одном —
скучно.
В последние дни от нас отвернулись старые друзья, кото
рые очень обижены, что мы не хотим с ними знаться, — из-за
банкета бывших воспитанников Бурбонского коллежа. Не за
быть в нашем романе эту характерную черту буржуазии — ма-
197
ния банкетов, общения со знаменитостями, волей случая ока
завшимися рядом с вами за столом или на школьной скамье;
все эти товарищеские ужины Национальной гвардии, эти сбо
рища, словопрения за десертом, эта комедия ораторов, устрои
телей все равно чего, эти всерьез принимаемые титулы распо
рядителей холодной телятиной, — словом, безумное стремле
ние буржуазии к представительству, жажда играть какую ни
на есть роль, занимать положение в обществе; я знал одного
буржуа, который добивался звания помощника мэра в Сю-
рене, — он этого достиг.
Для «Буржуазии» — тип отца Л..., получающего благодаря
своему положению сведения о заговорах и манифестах социа
листов: трус на своем посту, всегда испуганный, трепещущий,
разъяренный от страха. <...>
Тип для «Буржуазии»: госпожа Л..., причащается каждую
неделю, чтобы женить своего сына. С этим типом связать тип
священника-сводника, подыскивающего невест с хорошим при
даным, — аббата Карона. <...>
9 апреля.
< . . . > В кофейне «Риш» подле нас обедает старик, явно за
всегдатай, ибо официант в черном фраке подолгу перечисляет