ему блюда; и на вопрос, что подать, старик отвечает: «Я же
лал бы, я желал бы... пожелать чего-нибудь. Дайте мне меню».
Этот старый человек — не просто старик, но сама Старость.
13 апреля.
Сегодня утром мы получили письмо от Шарля Эдмона, из
вещающего нас о том, какие ужасные препятствия чинят на
шему роману. Мы это еще раньше почуяли — и угадали, от
куда направлен удар. Это Гэфф мешает роману выйти в свет,
якобы во имя чести литературы и уважения к журналистике.
Оказывается, в редакции «Прессы» он рвет и мечет по поводу
нашего романа: «Это низкие нападки на журналистов, роман
написан на арго», и т. д. На самом деле все его наигранное
негодование вызвано нашим персонажем Флориссаком *, на
сходство которого с Гэффом указал ему наш первейший друг
Шолль. За этой комедией и тайными происками явно ощу
щается то, о чем пишет Бальзак в предисловии к «Утраченным
иллюзиям»: * пресса, говорящая обо всем и обо всех, совер
шенно не хочет, чтобы говорили о ней самой, и объявляет себя
198
неприкосновенной для романа, для истории, для всяких наблю
дений. Но что касается Гэффа, то он еще должен быть нам
признателен, ибо мы не довели повествование о Люсьене де
Рюбампре до «Последнего воплощения Вотрена» *.
По настоятельной просьбе Сен-Виктора мы, прежде чем
взять свой роман обратно, предоставляем три дня для хлопот
нашим друзьям.
20 апреля.
Солар, встревоженный якобы тем, что роман направлен про
тив бульварных листков, а в сущности обеспокоенный портретом
своего пройдохи приятеля, хочет отложить издание ad calendas
graecas 1.
Мы забираем наш роман, ему теперь спать до сентября, и
перечитываем предисловие Бальзака к «Утраченным иллю
зиям». Кажется, ничто не изменилось, и чтобы писать о жур
налистах, все еще требуется большая смелость. <...>
22 апреля.
Война *, война, которую мы давно предвидели. У г-на де
Прада есть довольно любопытное рассуждение о вечной тяге
нашего первого императора к театральным эффектам, о том,
что темперамент и тщеславие вызывали в нем постоянную
потребность всех будоражить, все время что-то изображать,
устраивать из нашего отечества грандиозные театральные под
мостки, — что у него был какой-то зуд все делать напоказ.
Нечто подобное наблюдается и у нынешнего. Но мне ка
жется, что на сей раз война, показная героика, будет не такой
долгой и не такой всенародной. Нас породила Революция, нас
усыновила Биржа. И все, что происходит, это следствие бомбы
Орсини *, это страх — поразительнейший пример того, как дейст
вует подобный побудительный толчок на пастыря народного.
25 апреля.
Войска выступают. Какая странность — это великое слово
Война, украшенное столь пышными тирадами. Вы верите в эн
тузиазм, порожденный идеей или порывом: на самом деле
это — ряды болванов, плохо построенных и спотыкающихся,
бегущих к Славе по выходе из заведения... Пьяные солдаты,
ноги выписывают вензеля по улицам. Решительно, вино — глав
ный источник патриотизма.
1 Буквально: «до греческих календ», то есть навсегда ( лат. ) .
199
26 апреля.
Такое впечатление, что все вокруг меня — одна фальшь;
обращаться с кем-либо мне болезненно неприятно. Шум и раз
говоры окружающих оскорбляют и раздражают меня. И моя слу
жанка, и моя любовница словно совсем поглупели. Друзья мне
надоедают, они как будто бы стали говорить о себе еще больше
прежнего. Глупости, которые то и дело слышишь и на кото
рые приходится даже отвечать несколькими словами, разди
рают мне уши, как скрипучая дверь. Все, что рядом со мною,
вблизи меня, все, что я вижу или угадываю, мне неприятно и
терзает мне нервы. Я ни на что не надеюсь и жду чего-то не
возможного, жду, что какое-нибудь облако унесет меня на себе
подальше от этой жизни, от газет, от сообщений о состояв
шемся или не состоявшемся переходе австрийцев через Тес-
сино... унесет далеко от меня самого, ныне живущего литера
тора и парижанина, в волшебную страну, розовую и полную
роз, как в «Безумстве» Фрагонара, гравированном Жанине, —
в страну, где бы голоса убаюкивали меня и жизнь мне не на