сад. Оружие делает человека злым. По верху стены пробиралась
кошка. Я выстрелил. Кошка сперва не шевельнулась, затем
осела, задрожала — и разом упала спиной на песок дорожки.
Мгновение она билась, отчаянно дергались задние лапы, хвост
медленно опустился, она застыла... Смерть животного такая же,
как и смерть человека.
И два поступка вызывают во мне наибольшие угрызения со
вести: я дразнил мою обезьянку Коколи, а она умерла в то же
утро, и убил эту кошку, живое существо, быть может счастли
вое.
Обществом сейчас владеют две партии, две страсти: клери
калы и республиканцы, лицемерие и зависть. <...>
Август.
1. Труппа актеров.
2. Труппа балерин.
3. Торговцы марионетками для народа (не менее трех-че-
тырех).
4. Сотня французских женщин.
5. Хирурги, аптекари, врачи.
6. Салотопы, водочные мастера, винокуры.
7. Полсотни садовников.
8. 200 тысяч пинт водки.
14*
211
9. 50 тысяч локтей синего и алого сукна.
Вот список того, что Бонапарт, желая колонизовать Египет,
считал необходимым для создания общества, цивилизации, усло
вий, необходимых европейцу, чтобы чувствовать себя на родине.
Среди книг, вывезенных Бонапартом в Египет, книги рели
гиозные — Ветхий и Новый завет, Веды, Коран, — числятся по
разделу политики. < . . . >
Прочел у Сегюра: * для перевязки раненых, вместо бин
тов, — бумага, найденная в архивах Смоленска; пергамент вместо
лубков и простыней; корпия из пакли и верхнего слоя
бересты. < . . . >
Великая беда всякого человека, который не получает власть
по наследству, — то, что он пробирается к ней, держится за нее
при помощи всякого рода грубого мошенничества, шарлатан
ства, силков для народа. Вся история Наполеона, с той поры,
когда он — пользуюсь античным термином — делал вид, что
установил тиранию, и до той поры, когда он осуществил ее на
деле и исчерпал все ее возможности, — полна таких ловких хо
дов, показных действий, вранья для дураков. Начиная с письма,
которое он посылает, вместе с почетной саблей, какому-нибудь
капралу, называя его «своим товарищем», и кончая декретом
о Французском театре, подписанным, для отвода глаз, в Москве,
этой могиле его дерзких замыслов, — все сплошной театральный
трюк. Все фальшиво, все ложь, все реклама у этого человека,
замечательного актера, у которого, по словам Сегюра, никакая
страсть не бывала бескорыстной. Прочитайте его переписку
с Жозефом... Вы остановитесь в нерешительности между вос
хищением перед Египетской кампанией Наполеона и восхище
нием перед той ловкостью, с какой он устроил себе в Париже
рекламу между двумя пушечными выстрелами. Прочитайте, в
особенности, два письма («Пресса», 2 августа) по случаю три
умфального вступления в город Гвардии: какой режиссер, — он
ничего не забывает, входит в такие детали, как куплеты, кото
рые должны петь в завершение военных банкетов! Победонос
ный Бильбоке, гениальный Меркаде! Юпитер — Скапен! Это
словцо г-на де Прада *. <...>
«Дон-Жуан» доставляет моему уму тонкое и изысканное
удовольствие, думаю, такое же наслаждение испытывают зна
токи музыки, слушая музыку Россини. < . . . >
212
Замок Круасси, с 12 по 26 августа.
< . . . > Тоска, глубокая, безнадежная. Время будто не дви
жется...
Вчера я сидел за одним концом большого стола, за другим
Эдмон беседовал с Терезой. Я ничего не слышал, но когда он ей
улыбался, невольно улыбался и я, и с тем же наклоном головы...
Никогда еще не было такого примера одной души в двух те
лах. < . . . >
Были у меня иллюзии, убеждения, горячность мысли, энту
зиазм души; теперь же я считаю, что ни одна мысль не стоит
даже пинка ногой в зад, — в мой по крайней мере. < . . . >
30 августа.
< . . . > Между Людовиком XV и Революцией, в те смутные,
тяжелые и горячие годы, когда собирались грозовые тучи, об
щество, в котором уже начиналось смешение классов, человече
ство, которое уже утрачивало установленные порядки под по
рывами ветра, несущего с собою иллюзии и пыль, — породили
целый рой, целый ливень новых людей, необычных, таинствен
ных, нелепых. Все общественное мнение, все, чем только можно