напротив, ничто так не утешает в том, что я не богат, как наблю
дение над богатыми. Только когда я забываю о других, когда
думаю единственно о себе, мне тоже хочется иметь несколько
лишних тысяч ливров ренты.
Я вынужден везти Марию в театр. На миг я искренне уве
ровал, что это мне божья кара, адское искупление, — казалось,
этому спектаклю, этим жестам и голосам не будет конца,
а декорации так и будут сменяться и сменяться, от картины к
картине. Над этим однообразием и монотонностью нависла
угроза вечности... Редко я так страдал, как в часы, когда зады
хался в этой бане, под гнетом этой прозы и этого изображения
французской истории: «Королева Марго» *.
Любопытный симптом скуки, испытываемой мною в театре:
ничто там не кажется мне живым; развертывают плоские рас
крашенные картинки, словно раскладывают веера.
Любопытный симптом в духовном творчестве, противопо
ложность отцовству: породив свое духовное детище, вы стано
витесь к нему совершенно безразличны. После волнений и ост
рого интереса, вызванных первой корректурой, — только уста
лость и скука. Словно все это не ваше, словно правишь чужую
корректуру.
Руан, отель «Нормандия», вторник, 15 ноября.
Первый раз в жизни нас разлучает женщина. Эта женщи
на — г-жа де Шатору, из-за которой один из нас едет в Руан,
чтобы переписать пачку ее интимных писем к Ришелье, храня
щихся в коллекции Лебера.
Я в гостинице, в одной из тех комнат, где не мудрено и
помереть невзначай; из заледенелого окна, выходящего во
двор-колодец, просачивается тусклый свет. За стеной голос
провинциального шутника распевает то «Miserere» из «Труба
дура», то «Царя Беотии» из оффенбаховского «Орфея».
Сегодня, кажется, я понимаю, что такое любовь, если она
только существует. Отбросьте от любви чувственное начало,
влечение полов, и тогда она совпадет с нашим отношением друг
к другу: разлучить нас — все равно что разлучить пару таких
птиц, которые могут жить только вдвоем. В отсутствии другого
каждому из нас не хватает второй половины его я. У нас
221
остаются только полуощущения, полужизнь, мы словно разроз
нены, как книга из двух томов, когда затерялся первый. Вот,
думается мне, в чем сущность любви: ни полноты чувств, ни
полноты жизни в разлуке.
Но разве любовь такова? Ведь у нас к слиянию сердец при
соединяется еще и полное слияние умов, столь характерное для
нас, полное единство всего духовного существа... Я польстил
любви, сравнивая ее с нашим братским союзом.
16 ноября.
Встречаю на вокзале Флобера, провожающего свою мать и
племянницу в Париж, где они будут жить зимою. Его карфа
генский роман доведен до половины. Рассказывает мне о своих
затруднениях, прежде всего о работе, которую ему пришлось
проделать, чтобы убедиться в достоверности своего повествова
ния. Затем — об отсутствии словаря, из-за чего ему приходится
для обозначения званий прибегать к перифразам. Чем дальше,
тем труднее. Приходится размазывать местный колорит, как
соус.
Говорим об Абу; Флобер согласен со мною в том, что явная
нехватка ума привела Абу к полной беспринципности: «К тому
же такие темы требуют серьезного отношения». Сам Вольтер,
заговаривая об этом, весь корчится в конвульсиях, его тря
сет лихорадка, и он, с пеной у рта, восклицает: «Раздавите
гадину!» < . . . >
Неделю тому назад отнес в гранках наших «Литераторов»
Мишелю Леви, который тут же спросил: «Моих друзей, надеюсь,
не затрагиваете?» Сегодня выслушиваю его ответ. Он огорчен:
«Ну, будь что-нибудь другое... Но издать роман против Виль-
мессана! * Вы поймите, он меня засадит!» Словом, он не осме
ливается. — Странное явление — трусость тех, кто не дерется, не
может драться и не должен драться.
Понедельник, 21 ноября.
<...> Кажется, все браки теперь совершаются на условиях,
твердо гарантирующих сохранность приданого. Еще одна харак
терная черта времени, черта нашей буржуазии. Нынеш
ние отцы и матери не прочь отдать любому мужчине тело, здо
ровье и счастье дочери, но спасают капитал.
По существу, без всяких преувеличений, монета в сто су —
подлинный бог нашего времени. Вот поразительное свцдетель-