мандской Пенелопы» *, завтра первое представление... У Сен-
Виктора ничего нет для фельетона, и он также отправляется на
репетицию, вместе с Шоллем.
И вот, оставшись в тесном кругу, говорим о театре. Фло
бер усаживается на своего конька, на эту славную клячу: «Те
атр не искусство, тут — просто секрет. Я подглядел его у тех,
кто им владеет. Вот он. Сперва надо выпить несколько стака
нов абсента в кофейне «Цирк», потом говорить о любой пьесе:
«Не дурно, но... купюры!», повторять: «Да... только пьесы-то
нет!» — и, главное, вечно строить планы и никогда пьес не пи
сать... А напишешь пьесу или хотя бы статью для «Фигаро» —
вконец прогоришь! Я узнал этот секрет от одного дурака, но к
нему-то он попал от Ла Рун а. Ведь это Ла Руна принадлежит
великолепное изречение: «Бомарше — предрассудок»... — Бомар
ше! — восклицает Флобер. — Да пускай ваш Ла Руна идет ко
всем чертям! Пускай попробует сочинить хотя бы такой тип,
как Керубино».
Флобер никогда не соглашался на переделку «Госпожи Бо-
вари» для сцены, считая, что любая идея допускает только
одну отливку, имеет только одну задачу, и, не желая доверить
свое произведение какому-нибудь Деннери, отшучивается:
«Знаете ли вы, чт о обеспечивает успех на Бульварах? Надо,
чтобы публика угадывала продолжение. Однажды я оказался
рядом с двумя женщинами; проглядев одну сцену, они расска
зывали следующую: по ходу действия сочиняли всю пьесу!»
Заходит разговор о людях нашего круга, о том, как трудно
найти среди них человека, с которым можно бы было ужиться,
который был бы порядочным, не слишком надоедливым, без
мещанских предрассудков и хорошо воспитан. Шарль Эдмон
уверяет, что знает таких с десяток, но может назвать лишь
трех-четырех. И все начинают сожалеть о недостатках Сен-Вик
тора, а ведь из него мог бы получиться такой славный друг!
229
У этого доброго малого душа — потемки, он никогда не откроет
вам своего сердца, даже когда доверчив и откровенен умом;
иной раз, после трех лет близкого знакомства и даже дружбы,
он внезапно обдает вас холодностью и пожимает вам руку,
словно первому встречному... Флобер объясняет это воспита
нием, говорит, что три установленные у нас формы, три рода
воспитания — религиозное обучение, армия и Нормальная шко
ла — оставляют в характере человека неизгладимый след. <...>
Затем в гостиной, заволоченной сигарным дымом, с нами
остается только он один; он крупно шагает по ковру, задевая
головой шарик люстры, и, в порыве откровенности, как с духов
ными братьями, делится с нами своими мыслями.
Рассказывает о своей уединенной дикой жизни, даже в Па
риже замкнутой, упрятанной от всех. Терпеть не может театра,
так что его единственное развлечение — воскресный обед у
г-жи Сабатье, «Председательши», как ее называют в кружке
Готье; деревню не переносит. Работает по десять часов в день,
но растрачивает уйму времени, забываясь за чтением, посто
янно отвлекаясь в сторону от своей работы. За стол сядет в
полдень, а распишется только к пяти; на чистом листе бумаги
писать не может, ему нужно сначала набросать на нем ряд мыс
лей, — как художнику, сделать подмалевку.
Затем говорим о том, как мало читателей интересуется ма
стерством произведения, ритмом фразы, собственно красотой
вещи:
— Понимаете ли, как бессмысленно работать над изъятием
ассонансов из фразы или повторений слов на одной и той же
странице? Кому это нужно?.. А затем, даже когда произведение
удалось, его успех — не тот, которого вы хотели. Успех «Гос
пожи Бовари» вызван ее водевильными моментами. Успех все
гда связан с какими-то побочными сторонами... Да, форма, но
кому она приносит радость и удовлетворение? Заметьте, что
именно форма и вызывает подозрение у правосудия, у судей,
они ведь за классику... Но никто классиков и не читал! Восьми
литераторов не отыщете, кто прочитал бы Вольтера, действи
тельно прочитал. Не наберется и пяти, кто знал бы хоть по на
званиям пьесы Тома Корнеля... А образы, их у классиков —
полным-полно! Трагедия — сплошь одни образы. Никогда Пет-
рюс Борель не осмелился бы на подобный безумный образ:
Сожжен таким огнем, что я зажечь не мог *.