посетителей его бала на всю Европу *.
Гаварни сводил туда раз Бальзака; тот, усевшись на бан
кетку, в своем белом монашеском одеянии, с маленькими искро
метными глазками, раблезианским лицом, подняв свой носик-
картошку, разглядывал все вокруг.
Знаменитые танцоры, это прежде всего Брунсвик, хотя он
почти и не танцевал, только ходил взад и вперед, делая вид,
что крутит шарманку; а хохотали до слез. Женщины сомни
тельного свойства, из борделей и т. п. ... Иной раз бывала ме
жду ними и потасовка; мужчины не дрались никогда. Ярост
ные танцы, женщины так и прилипали к своим партнерам.
234
Шикар отплясывал в каске, украшавшей Марти в «Отшель
нике» *. Большой потехой считалось напоить муниципальных
гвардейцев, стоящих на страже у входа, посдирать с них каски
и танцевать в них.
Кабинеты, куда отправлялись до и после ужина. Огромный
стол, накрытый в танцевальном зале.
Самый смешной и гнусный среди всех — Дуве, ювелир Пале-
Рояля, распевающий с гитарой песенку о парижском гамене.
Шикар, солидный банкир, связанный с кожевенной торгов
лей, жил тогда с маленькой честной гризеткой, даже не подо
зревавшей, что это тот самый знаменитый Шикар.
Ведем Гаварни поглядеть на Леотара. Затем, после Цирка,
пьем грог в плохонькой кофейне, где Гаварни с восхищением
рассказывает нам о трудах Био, о его книгах по математике, в
которых фигуры отсутствуют.
И вот мы в Опере, подымаемся по лестнице на бал, где Га
варни не бывал уже пятнадцать лет. Вот он идет со
мной под руку, затерявшись в этой толпе, он, Гаварни, неузнан
ный в своем королевстве король, имевший полное право ска
зать: «Карнавал — это был я» *.
Он пришел сюда, чтобы приобщиться к нынешним маска
радным выдумкам, к новым модам в области нелепого. Подни
маемся в ложу и целый час смотрим на танцы и маски; Га
варни, кажется, тщательно изучает новые костюмы: почти все
танцорки в детских платьицах выше колена, которые оставляют
на виду всю ногу и хорошенькие ботинки и ездят у ворота в
такт музыке, сползая с плеч и с груди.
Когда Гаварни вдосталь насмотрелся, веду его к нам ноче
вать. Бедняга простудился, выходя из Цирка. Ему стало плохо
от жары на балу. Он идет, подымается к нам, едва волоча ноги,
и, усевшись у камина, признается, что был момент на улице,
когда он думал, что не дойдет. Потом он засыпает, по-детски
очаровательно подшучивая — у него всегда это так хорошо по
лучается — над балом, над тем, каких безумств мы там могли бы
натворить.
Воскресенье, 5 февраля.
Завтрак у Флобера. Буйе рассказывает нам красивую исто
рию * об одной из сестер милосердия Руанского госпиталя, где
он работал в качестве интерна. Можно было понять, что речь
шла о платонической любви к другу Буйе, тоже интерну.
Однажды утром Буйе находит его повесившимся. Сестры
подчинялись уставу затворничества и выходили в сад госпиталя
235
только в день причастия. Сестра входит в комнату умершего,
опускается на колени; в течение четверти часа молится без
слов. Буйе молча вкладывает ей в руку прядь волос покойного.
Никогда потом она с ним об этом не говорила, но с тех пор
стала к нему очень внимательной.
В пять часов приходит Сен-Виктор и тепло, словами, иду
щими от всей души, так сказать, от самого сердца его ума, го
ворит нам, что за последние пятнадцать лет «Госпожа Бовари»
и наш роман — единственно подлинные произведения. Он хо
тел посвятить нам фельетон. Но Гэфф — Сен-Виктор показы
вает его письмо — оставляет фельетон за собой, хочет отомстить
за Флориссака. Сен-Виктор, оставшись наедине с Гэффом, по
советовал ему соблюдать предельную вежливость. Да, все как
полагается. Забавно, что честь литературы станет защищать
продажная душа. Этот мир — смехотворная комедия.
Понедельник, 6 февраля.
Приходит с добродушным и заинтересованным видом
Монселе, похожий на аббата из-за своей слоновой болезни, и с
улыбкой сообщает нам, что пришел за «модным произведе
нием». Он говорит еще, наполовину сохраняя свою улыбку, что
хочет вплотную заняться вопросами нравственности в своем от
чете для «Прессы». Чувствуем, что этот человек полон злобы к
нам из-за нашего положения и нашего домашнего очага, полон