человеческая душа была сама природа.
Искусство нравиться как будто просто. Надо соблюдать
только два правила: не говорить другим о себе и постоянно го
ворить им о них самих. < . . . >
Либерализм всегда будет очень сильной партией. В нем —
величие человеческой глупости и лицемерия.
Получил письмо от г-жи Санд *, теплое, как рукопожатие
друга... В общем, успех нашей книги — только в признании лю
дей понимающих, она не распродается. В первые дни мы ду
мали, что продажа пойдет очень успешно. И вот за две недели
продано только пятьсот экземпляров, неизвестно, дождемся ли
мы второго издания.
А все-таки мы втайне гордимся нашей книгой; она, что бы
там ни было, невзирая на нарочитое молчание газет, будет
жить. Спроси нас кто-нибудь: «Вы, значит, очень высоко себя
цените?» — мы сказали бы на манер Мори: «Очень низко, когда
рассматриваем себя; очень высоко, когда сравниваем себя с дру
гими».
Хорошо быть вдвоем, чтобы служить друг другу поддерж
кой перед подобным безразличием, подобным отказом в успехе;
хорошо быть вдвоем, чтобы обещать себе побороть судьбу, ко
торую у вас на глазах насилует столько немощных.
Быть может, когда-нибудь эти строки, написанные нами
хладнокровно и без отчаяния, научат мужеству тружеников
другого века. Пускай же они знают, что после десяти лет ра
боты и выпуска в свет пятнадцати томов, после стольких бес
сонных ночей и стольких доказательств добросовестности, после
успехов, после написания исторического труда, получившего в
Европе должную оценку, наконец, после этого романа, в кото
ром даже нападающие признают силу мастерства, — ни один
240
журнал, ни одна газета, большая или маленькая, не протянули
нам дружеской руки, и мы спрашиваем себя, не придется ли
нам следующий наш роман издавать за свой счет. А между тем
самых жалких крохоборов эрудиции и самых мелкотравчатых
кропателей новелл печатают, оплачивают, переиздают! Но если
бы в наше время приходилось защищаться только против од
них дураков, людей бездарных, никому, в сущности, не мешаю
щих! Нет, приходится бороться, и притом безоружными, против
очковтирателей, против успеха всяких Уссэ и Фейдо, вознесен
ных рекламой, против успеха, создаваемого договорами, по ко¬
торым автор обязуется заплатить шесть тысяч франков за объ
явления и только тогда получить гонорар.
Суббота, 17 марта.
Самая приятная вещь на свете: хороший актер в плохой
пьесе. Смотрел Полена Менье в «Лионском курьере» *. Лучший
в наши дни актер, великолепный создатель типа: игра, построен
ная на наблюдениях, словно романы с натуры. Игра по-совре-
менному, когда все изучено, взято из самой жизни. Голос, под
слушанный в трущобах, костюм, жесты, мимика, выразитель
ность плеч, подсмотренные в какой-нибудь малине, взятые у
живых людей; маска преступника, в которой сочетаются морды
гориллы и лягушки. — Итак, в наш век правда обнаруживается
и поражает повсюду: в романе, переходящем в роман нравов,
в пьесе, переходящей в драму, и даже в акварели, впервые от
важившейся на передачу яркости тонов, соответствующих при
роде.
Полен Менье — единственный сегодня актер, заставляю
щий зал содрогаться и чувствовать, что холодок пробегает по
спине, как в былые дни при игре Фредерика Леметра. < . . . >
26 марта.
Прочел в последнем томе сочинений г-на Тьера десять строк
о Наполеоне в Фонтенебло *. Как! Удар грома, обрушившийся
на Титана, погребение заживо Карла V — обо всем этом расска
зывает какой-то Прюдом, который под конец, хлопнув себя по
ляжкам, разражается, строчек на восемь, сравнением своего ге
роя с величественным и прекрасным дубом, теряющим к осени
листву!
Бывают дни, когда я спрашиваю себя, не объясняется ли
чудовищный успех Скриба и Тьера тем, что каждый читающий
их заурядный человек в глубине души убежден, что если бы он
16 Э. и Ж. де Гонкур, т. 1
241
взялся сочинять пьесу или писать историю, то сочинил бы пьесу
г-на Скриба, написал бы историю, как г-н Тьер. Не унижать
публику — вот великий секрет этих удачливых посредственно
стей, любимчиков фортуны. Тут то же самое, что рассказывал