«Праздники дерьма», во время очищения желудка, и тогда по
коридорам гулко раздавались команды: «Три ведра дерьма в
16*
243
четырнадцатый! Двенадцать горшков в восьмой!» Творение,
таким образом, впадало во что-то близкое к де Саду. Удиви
тельное дело этот де Сад, он, куда ни глянь, везде возникает у
Флобера, словно маячит на его горизонте. Флобер уверяет, од
нако, что в ту пору не читал де Сада.
Омэ мне кажется одним из воплощений этого Малого, при
способленным к требованиям романа. < . . . >
Четверг, 12 апреля.
Сегодня утром мы отправляемся в скучнейшую поездку для
возобновления арендных договоров, что вот уже год нас крайне
тяготит и заботит.
Перечитывая, или, вернее, впервые читая, в поезде наши до
говоры, мы обнаруживаем, что есть луг, за который нам не вно
сят арендной платы уже шесть лет. А договор заключен на де
вять!
Грустная вещь — скверно обедать в дороге, и притом обе
дать телятиной. По-моему, край, где едят столько телятины, —
пропащий край. У него нет будущего, и я решил при первом
удобном случае продать свои фермы.
14 апреля.
Вот и он *, все тот же, по-прежнему заживо погребенный,
по-прежнему погруженный в свои книги, сохранивший свою па
мять, свой блестящий, почти не потускневший в одиночестве
ум, свою неугасшую иронию, рядом с женой, настоящей кре
стьянкой с черными от домашней работы ногтями.
Вся его жизнь, все присущие ему, как любому человеку, ил
люзии и надежды зиждутся на сыне-школьнике, краснощеком
карапузе с тягучим голосом. В том, как родители балуют детей,
есть что-то невыразимо глупое — что-то от животного обожа
ния, которым кормящая мать окружает своего младенца. Тира
ническим выходкам этого мальчишки не подыщешь названия.
Ему все прощается, его за все ласкают. Зная это, он позволяет
себе непрестанно дерзить отцу, и со временем станет, ко
нечно, главной персоной в доме. Я никогда не видел, чтобы так
попирали, так оскорбляли отцовское достоинство. Я страдаю от
всего этого и с трудом сдерживаю возмущение.
Сегодня утром мальчишка устроил отцу отвратительную
сцену по поводу пары новых ботинок, которые он называет
опорками. Он грозил изрезать их перочинным ножом в кол
леже, кричал, что никогда не наденет их; а бедняга отец, тщетно
244
пытаясь его утихомирить, отвечал: «Никогда? Да знаешь ли
ты, сынок, что господин Мартиньяк умер из-за этого слова?»
Наконец мы заключаем новые договоры с нашими ферме
рами, которые играют при этом обычную комедию «Синий чу
лок» * немногим хуже, чем Левассер. А Коллардез из кожи вон
лезет, составляя по всем правилам нотариальный акт.
15 апреля.
Беседуя с этим умнейшим и обаятельным человеком, мы
прохаживаемся взад и вперед по зеленой аллее его сада, прямой
как стрела, мы философствуем об оборотной стороне самого
завидного благополучия и о том, как некий червь гложет самых
положительных людей, вроде того миллионера, папаши Лабия,
который говорил, что у него есть все: состояние, здоровье, сча
стье в семейной жизни, — но однажды, в порыве откровенности,
признался Коллардезу, что одно обстоятельство отравило ему
жизнь: ему так и не удалось стать заместителем судьи в Баре-
на-Обе.
Разговор переходит с одного на другое. Мы толкуем о том,
что провинция мертва. Революция призвала в Париж всех спо
собных людей. Все стекается в Париж — и фрукты, и умные
головы. Скоро он станет огромным, всепоглощающим городом,
чем-то вроде города-полипа, подобно Риму времен Аврелиана.
Мы возвращаемся к провинции, и он набрасывает нам порт
реты прихлебателей, характерных для прежней провинциаль
ной жизни, пантагрюэлевские фигуры людей, всегда готовых
выпить, подобно одному из наших предков, папаше Диезу,
вечно поджидавшему на своей лавочке любителей промочить
горло, которым он мог бы составить компанию. А их достойные
спутницы жизни, которые прикладывались к бутылке в по
гребе, откуда поднимались, спотыкаясь, а иной раз и с синяком
под глазом! А славные обыватели, которые умирали от апоплек
сического удара, изрядно хлебнув у себя в саду, на июньском
солнце! Таких типов уже больше нет, они не оставили наслед