жут. У меня, так сказать, нет аппетита к беседе с ними. Ново
сти, которые мне сообщают, могут интересовать только провин
циальный городишко. Я хотел бы встречаться с другими
людьми, пусть тоже скучными, но по-иному, переехать куда-
нибудь, видеть перед собою другие стены, другие обои. Мне ка
жется, тогда у меня бы появилось больше вкуса к жизни.
Я испытываю желание купить в лесу Фонтенебло крестьянский
домик и перебраться туда, чтобы освежить голову и тело. Быть
может, со временем меня стали бы интересовать деревья, ого
род, колебания барометра...
247
Наш литературный путь довольно своеобразен. Мы начали с
истории и пришли к роману. Это не в обычае. И тем не менее
мы поступили вполне логично. Что кладется в основу историче
ских работ? Документы. А что служит документом для романа,
как не жизнь?
25 мая.
Нам присущ безрассудный инстинкт, влекущий нас против
течения, против деспотизма людей, обстоятельств, господствую
щих взглядов. Это роковой дар, который получают при рожде¬
нии и от которого нельзя избавиться. Есть люди, рождающиеся
ручными и готовыми служить человеку, который царствует,
идее, которая торжествует, — словом, успеху, этому ужасному
властителю умов. Таких людей большинство, и они самые счаст
ливые. Но другие рождаются мятежниками против всего, что
торжествует, они рождаются полными братского сочувствия ко
всему, что побеждено, ко всему, что подавлено объединенными
силами господствующих идей и чувств. Эти люди рождаются
с тем чувством, которое побуждает вас в возрасте семи или
восьми лет броситься с кулаками на тирана вашего класса,
точно так же как в нынешнее время заставляет вас страдать
от эпидемии глупого и наглого буржуазного либерализма, кото
рым дирижирует газета «Сьекль» *, словно торжественным хо
ром, славящим Гарибальди *. < . . . >
2 июня.
< . . . > Сидя на стуле под навесом для собранного вино
града, — возле лошади, жующей свою жвачку, против ворот, на
которых какой-то крестьянин написал мелом: «Да здравствует
Наполеон!» — я задаю себе вопрос, не убавилось ли правды на
свете из-за книгопечатания, не придал ли Гутенберг крылья
всяческому вранью. В иные дни пресса мне кажется подобной
солнцу: она ослепляет!
Любопытный памятник образованию, которое давалось при
Наполеоне. Отец Леонида сказал ему: «Надо, чтобы ты знал
латынь. Зная латынь, можно объясниться, где хочешь. Надо,
чтобы ты умел играть на скрипке. Если попадешь в плен, она
тебе пригодится: окажешься в деревне, сможешь играть кре
стьянам, когда захотят потанцевать, и это принесет тебе не
сколько су, а будешь в городе, люди подумают, что, раз ты
умеешь играть на скрипке, ты благовоспитанный молодой чело
век из хорошей семьи. Это откроет себе доступ в общество и по-
248
зволит завязать полезные знакомства. А потом надо, чтобы ты
спал на пушечном лафете, как в своей кровати, и для того,
чтобы ты к этому привык, ты будешь в течение недели спать,
не раздеваясь, на одеяле, прибитом к полу четырьмя гвоз
дями». < . . . >
У нас есть одна весьма характерная черта: все, что мы ви
дим вокруг, напоминает нам об искусстве и возвращает нас к
нему. Вот лошадь в конюшне — и нам сразу приходит на па
мять этюд Жерико. Вот бондарь стучит молотком по бочке — и
мы мысленно видим перед собой рисунок тушью Буассье.
7 июня.
< . . . > Что вы мне толкуете о том, как трудно, основываясь
на разуме, верить в религиозные догмы! Что ж, верьте, основы
ваясь на опыте, во все социальные догмы, в догму Правосудия!
Верьте, что существуют судьи, которые судят так, как велит
им совесть, а не так, как выгодно для их карьеры!.. Не правда
ли, какое великолепное таинство: человек, переодевшись в су
дейскую мантию, тут же сбрасывает с себя все человеческие
страсти и низости?..
Начать карбонарием и кончить генеральным прокурором —
такое бывало в XIX веке...
Люблю Париж, потому что это город, в котором миллионер
Анри, совершавший вместе с Лабийем прогулку в фиакре,
вдруг произнес, потирая лоб: «Странно...» — «Что странно?» —
«На меня здесь совсем не обращают внимания!» <...>
Незыблемый порядок царит в природе, в материи, в миро