вуют католицизм и язычество: Soli Dei gloria — Perstat invicta
Venus 1.
Весь Гюго, вплоть до его гомеровских сторон, выражен в
этих развалинах, в очаге, где можно зажарить быка, в бочке ве
личиною с кита. Даже смех его передает этот безумец, этот
смеющийся карлик внизу чана. Эти руины и этот поэт * — во
площенный Ренессанс... <...>
Четверг, 6 сентября.
Кассельский музей.
Восхитительные и почти неизвестные полотна Рембрандта:
портреты, пейзажи и, главное, дивное «Благословение» по биб
лейским мотивам, мечта, пронизанная светом, словно сон, ко
торый вылетел через роговые врата *. Там и тут легкость и
прозрачность акварели, общее впечатление — точно все это
писано темперой, певучие тона на гармоническом бархатисто-
рыжеватом фоне, напоминающем меха на его портретах, кисть,
подобная блуждающему солнечному лучу. Его излюбленные
еврейские типы написаны с б ольшим изяществом, чем
обычно: молодая мать с ласкающим взглядом напоминает
еврейку из «Айвенго». А эти три степени освещения — тень,
объемлющая старика, мягкий свет, струящийся на супруже
скую чету, и сияние, в котором купаются дети, — кажутся вос-
1 Слава единому богу — Пребывает непобежденной Венера ( лат. ) .
264
хитительным символом трех форм, трех возрастов и трех обра
зов в семье. Это вечер, полдень и утренняя заря — прошлое,
благословляющее из своего сумрака, в присутствии светлого
настоящего, ослепительное будущее. И словно отблески солнца,
золота, драгоценных каменьев не могут насытить взор
Рембрандта, влюбленный во все, что блещет, что подобно неко
ему ларцу, до краев наполненному светом, он в этой картине,
как и в других своих творениях, заимствует у копченой селедки,
у заплесневелого сыра и т. п. краски тления и фосфорическое
свечение гнили. <...>
Дрезден, 10 сентября.
По дороге из Берлина в Дрезден мы думали о том, как
ложны общепринятые представления. Берлин — этот город про
тестантского янсенизма, янсенизма в квадрате, пиетизма —
оставил у нас восхитительное тихое воспоминание, которым мы
обязаны его Тиргартену, особнякам у опушки леса с подъез
дами, увитыми экзотической зеленью и оттого такими таинст
венными; садикам, откуда девушки поглядывают на прохожих,
отрываясь от шитья. Глаза, что смотрели на нас, кажется, все
еще продолжают смотреть, словно они — очки Корнелиуса *.
Германия «Вертера» и «Фауста», Маргарита и Миньона, эта
кроткая женщина, у которой так поэтичны и трогательны даже
угрызения совести, встает у нас из глубины души и мерцает пе
ред нами. Влюбленные и ласково веселые голоса звучат в нас,
как удаляющаяся музыка.
Вот мы и в Дрездене, этом складе коронных бриллиантов
живописи.
Весь вечер мы болтаем с Сен-Виктором, который уже при
готовился к отъезду. По поводу Гранвиля и его сюжетных ка
рикатур: «Он производит на меня впечатление человека, кото
рый отправляется на луну... на осле из Монморанси!.. * Доре?
Это Микеланджело в шкуре Виктора Адана!»
Потом он с воодушевлением, захлебываясь, говорит о знамени
том «Зеленом своде» *, который нам сейчас предстоит увидеть, о
его драгоценных каменьях, бриллиантах, где, «кажется, сам свет
счастлив отразиться, сам луч наслаждается своей игрой». Сен-
Виктор добавляет, что, будь он богат, ему хотелось бы обладать
ими, доставать их из футляров, как скупец достает из заветного
сундука золотые монеты, и смотреть, как они сверкают на
солнце.
С бриллиантов разговор переходит на папу — от этой темы
бывший воспитанник иезуитов отмахнулся, с папы — на бога и
265
кончается фразой одного персидского царя: «Почему существу
ющее существует?»
Сен-Виктор — блестящий собеседник, критик-художник, не
обычайно начитанный и наделенный изумительной памятью.
Помимо того, как губка вбирая в себя прочитанное, с замеча
тельной легкостью усваивая то, что уже высказано и опублико
вано, он придает чужим идеям такую окраску, которая их пре
ображает, находит для них конкретные и яркие формулы, ко
торые делают эти идеи его собственными. Великолепные каче
ства, необходимые журналисту и популяризатору. Но этот ум,
удивляющий и пленяющий своей искрометностью и живостью в