Доносится колокольный звон — в часовне отпевают покой
ника. Из окна видны похоронные дроги, ожидающие гроб. Сред
ство сообщения с вечностью.
— Ах, вот как! А что делали такой-то и такой-то?
— О, они-то вели себя хорошо. Сидели в уголке, а тому
только и оставалось, что снимать и протирать очки.
— Но ты-то! Сразу стало видно, что ты начинаешь пьянеть,
когда ты захотел чокнуться с газовым рожком...
— А я заметил, что ты нагрузился, когда ты сел играть в
карты: у тебя в руках были десятифранковые бумажки...
— Ты ведь знаешь, Лабэда, что эта помощница Соломен
ного чучела, которой ты прочел лекцию...
— Какую лекцию?
— Разве ты не говорил ей о Рабле?
— А, да, я прочел сногсшибательную лекцию...
— Так вот, эта женщина у тебя на совести!
— Как так?
— Ты ее убил... Ночью ее привезли в приемный к Пьерару:
апоплексический удар! На следующий день, в полдень, она
умерла. Видно, твоя лекция ударила ей в голову!
Потом Лабэда вызывают. Он возвращается: «Что собой пред
ставляет номер сорок девятый?» — «Почем я знаю? Я помню
больных по кроватям, а не по номерам!..» Он снова выходит.
Входит человек в черном кашне. Ему предстоит держать пятый
экзамен, и он пришел получить у практиканта сведения о боль
ных, о которых его будут спрашивать, — такие услуги здесь все
друг другу оказывают.
«Вот что, надо сходить к Вельпо. Если он киснет, мы сы
граем с ним в карты...» Доктор, попросив чернила и ручку,
287
примостился на краю стола и принялся делать на своей диссер
тации о бешенстве дарственные надписи товарищам по ордина
туре, спрашивая у них, как пишутся их имена.
В четыре часа мы возвращаемся в больницу послушать мо
литву; и при звуке тонкого девичьего, пронзительного и вместе
с тем певучего голоса коленопреклоненной послушницы, воз
носящей благодарение богу за страдания и предсмертные муки
всех этих несчастных, которые приподнимаются на кроватях
или подползают к алтарю, у нас дважды навертываются слезы
на глаза, и мы чувствуем, что изнемогаем от этого изучения
живой жизни и что пока с нас довольно, довольно!
Мы уходим оттуда и замечаем, что наша нервная система,
потрясенная и издерганная, — хотя мы этого не сознавали, по
глощенные наблюдением, которое требовало от нас духовного
и физического напряжения, — не выдержала всего того, что мы
видели. Идем по улице отупевшие и разбитые, словно провели
всю ночь на маскараде или за карточным столом; ни одной
мысли в голове, одни только образы. На душе уныло, словно
мы несем в себе больничную атмосферу. Вечером у нас до того
взвинчены нервы, что от шума упавшей вилки мы вздрагиваем
всем телом и приходим в раздражение, чуть ли не в ярость! Си
дим у нашего камелька, по молчаливому уговору не произнося
ни слова, и боимся пошевельнуться, как усталые старики.
27 декабря.
Это просто ужасно, когда вас преследует больничный запах.
Не знаю, сохранился ли он в самом деле или мне это только чу
дится, но приходится непрестанно мыть руки. Если ж перебить
этот запах духами, то их аромат, обостряясь и затем притупля
ясь, отдает вощаной мазью.
Нам нужно завтра же, и поскорее, вывести себя из этого со
стояния какой-нибудь встряской, чтобы вернуться к прежнему
умонастроению, к прежним помыслам и заботам. Когда ты так
захвачен и чувствуешь, что в голове у тебя пульсирует драма
тичность увиденного и материалы твоего произведения вну
шают тебе своеобразное чувство страха, — чт о для тебя какой-
то там успех! Ведь не к нему ты стремишься, а к тому, чтобы
выразить в своей книге то, что ты видел своими глазами и гла
зами своей души! < . . . >
В событиях нет ничего непредвиденного, люди благо
разумны, и это-то мне всего более отвратительно в том, что я
наблюдаю вокруг и что когда-нибудь станет историей! Не хва-
288
тает какого-нибудь великого помешанного, какого-нибудь одер
жимого, какого-нибудь Барбароссы или Людовика Святого,
который все опрокинул бы вверх дном и могучим ударом перевер
нул судьбы людей. Среди королей нет ни одного, которому про
исходящее так подействовало бы на нервы, чтобы он очертя го
лову бросился в схватку. Нет, все подчинено буржуазному здра