замысла, его воплощению, его появлению на свет. Какая-то фа
тальность, какая-то неведомая сила, высшая воля повелевает
вам создать произведение, движет вашею рукой. Вы чувствуете,
что должны были написать то, что написали. И порой — так было
у нас с «Сестрой Филоменой» — вышедшая из-под вашего пера
книга кажется вам написанной кем-то другим, и вы удивляе
тесь ей, как чему-то неожиданному, что таилось внутри вас и о
чем вы даже не подозревали.
Замысел комедии — «Первое движение». < . . . >
Среда, 27 февраля.
Обедали в дежурной комнате больницы св. Антония — для
нашего романа. Из всех разновидностей молодых людей, с ко
торыми нам приходилось до сих пор сталкиваться, стажеры-ме-
дики — наиболее развитые умственно, меньше всех замыкаются
в своей среде и меньше всех ограничены своим ремеслом:
большинство из них — люди читающие, сопричастные борьбе
идей в искусстве и литературе и, — что совершенно естественно
там, где умственное развитие дано большей частью беднякам и
297
выходцам из низов, — республикански, антиправительственно
настроенные, мало склонные к почтению. Отчего это медики ни
когда не играли значительной роли как депутаты при парла
ментских правительствах во Франции? Они ведь неплохие го
воруны, привыкли говорить речи не многим хуже адвокатов и
имеют не меньший опыт общения с человеком.
2 марта.
< . . . > Мне никогда не приходилось видеть, чтобы дурак был
циничен. Дурак бывает только непристойным.
Мой переплетчик Моду рассказал, что ему уже пять или
шесть месяцев совсем не приходится иметь дело с книгами. Вся
книжная лавка завалена брошюрами, принадлежащими перу
приверженцев императора и им подобными. Книга-газета вытес
няет настоящую книгу.
Как видно, в самом деле способность наблюдать доведена у
нас до весьма высокой степени: читатели — я имею в виду тех,
кто действительно умеет читать, — ни за что не поверят, что,
готовясь описать больницу так, как мы ее описали, мы по
тратили всего каких-нибудь десять часов на изучение
натуры. <...>
История не позабудет эти две великие фразы нашей эпохи.
Вильмессан пишет: «Ваше Величество, я представляю собой ли
тературу Вашего царствования», а Мирес: «Ваше Величество, я
представляю собой кредит вашего царствования».
Суббота, 16 марта.
<...> Вот даже для нас самих — самая странная книга,
когда-либо нами написанная, книга, меньше всего отражающая
нашу личность. Книга мрачная, страшная, а еще более горест
ная — она печалила нас все то время, что мы ее писали. Сегодня
она — словно покойник, лежащий на столе, которого мы спешим
поскорее вынести из нашего дома. Что такое эта книга? По
правде говоря, я и сам не знаю и потому с некоторым любо
пытством жду, как воспримут ее другие.
Когда я обращаюсь мыслью к нашим произведениям — к
«Литераторам» и «Сестре Филомене», этим двум книгам, напи
санным со всей искренностью, без малейшей позы, безо всяких
попыток изобразить то, чего мы не чувствуем, честно передаю-
298
щим наши впечатления, без намерения поразить или скандали
зировать публику, — я думаю о том, какие горькие, полные от
чаяния произведения создали мы невольно и какие богатейшие
залежи печали таятся в нас. <...>
Никто еще не додумался сосредоточить действие, собрать
персонажи романа или пьесы в том месте, которое наиболее ха
рактерно для нашей эпохи. Этот атриум современной драмы —
кабинет биржевого маклера.
Воскресенье, 17 марта.
Флобер нам говорит: «Сами события, фабула романа мне
совершенно безразличны. Когда я пишу роман, я думаю лишь
о том, чтобы добиться некоего колорита, цвета. Например, в
моем карфагенском романе я хочу создать нечто пурпурное. Ну,
а все остальное — персонажи, интрига и прочее — это уже де
тали. В «Госпоже Бовари» мне важно было только одно — пере
дать серый цвет, цвет плесени, в которой прозябают мокрицы.
Сама же история, которую мне нужно было сюда всунуть, так
мало занимала меня, что еще за несколько дней до того, как
я начал писать, госпожа Бовари была задумана совсем иначе:
это была набожная старая дева, никогда не знавшая любовных