ласк, — но в той же среде и при том же колорите. А потом я
понял, что такой персонаж невозможен».
И своим громоподобным голосом, то рыча, словно дикий
зверь, то издавая глухое гудение наподобие трагического ак
тера, он читает нам первую главу «Саламбо». Удивительная
способность перенестись воображением в страну своей фанта
зии, добиться правдоподобия с помощью искусного сочетания
«местных колоритов» всех античных и восточных цивилиза
ций, — есть что-то одуряющее в этом изобилии красок и арома
тов. Но детали производят больше впечатления, нежели целое,
и не хватает двух вещей — красок картин Мартина, а в от
ношении стиля — бронзовой фразы Гюго.
Дома мы обнаруживаем рукопись «Филомены», которую
возвращает нам Леви, сопровождая письмом, где он выражает
сожаление: слишком мрачный сюжет. А мы думаем, что, на
пиши мы роман общедоступный, подражательный, плоский,
один из тех, которые пишут все, — роман, уже привычный для
публики, — книгу нашу немедля напечатали бы. Все горе
сти, которые сопровождают наш путь в литературе, являются
долгим искуплением великого греха: мы повинны в том,
299
что хотим заниматься настоящим искусством и занимаемся
только им.
Право же, люди и обстоятельства, издатели в публика, ре
шительно все в нашем окружении и в наше время словно сгово
рились, чтобы наш путь в литературе был более труден, более
тернист, усеян неудачами и горькими обидами, чем у кого-либо
другого; итак, теперь, после десяти лет успеха, борьбы, труда,
после всех этих нападок и похвал прессы, мы, быть может, вы
нуждены будем издать за собственный счет эту книгу, в ко
торую мы вложили самих себя. Нет, в наши дни удача не сопут
ствует честному труду, труду добросовестному и верному идеа
лам, — в дни, когда платят две тысячи восемьсот франков за
один куплет Кремье для возобновленной «Бараньей ноги» *.
Удивительно, как по утрам, когда переходишь от сна к му
чительной яви, к враждебной нам реальности, мысль наша, едва
пробудившись, вновь инстинктивно стремится спрятаться в
сон, юркнуть в него, как под одеяло.
21 марта.
< . . . > В мире цивилизованном не больше справедливости,
чем в эпоху дикости. Прежде закон устанавливали те, у кого
был кулак, — ныне право на стороне тех, у кого есть протек
ция. < . . . >
Тип для романа или комедии: господин, у которого на каж
дый случай жизни есть раз навсегда установленные и записан
ные правила поведения. Например: «Никогда не колебаться,
когда нужно выбирать между удовольствием и долгом прили
чия, — всегда жертвовать долгом... Никому не оказывать услуги,
пока тебя не попросят о ней два-три раза» и т. п. < . . . >
Понедельник, 25 марта.
< . . . > Подлость, трусость, вот — повторяю это который уж
раз! — главный порок буржуазии. В прежние времена бывали
семейные ссоры; теперь — полюбовные сделки. Некто, знающий
семейную тайну своих родственников, которых ненавидит,
является к ним в дом с букетом фиалок, а его приглашают к
обеду за этот букет фиалок и за то, чтобы он молчал. Есть
родственники, которых все терпеть не могут, а все же терпят
и каждый вечер потчуют чаем. Подлость здесь обоюдная.
300
Воскресенье, 31 марта.
< . . . > В наших «Литераторах» есть два рода персонажей, их
следует строго различать. Первые — попросту портреты, вторые
имеют прототипы, но созданы и разработаны нами.
Молланде
прототип:
Монселе
Нашетт
—
Шолль
Кутюра
—
Надар
Монбайар
—
А. до Вильмессан
Флориссак
—
А. Гэфф
Помажо
—
Шанфлери
Брессоре
—
Руайе
Лалиган
—
Ги
Фаржас
—
Тюрка
Гремерель
—
Обрие
Пюиссинье
—
граф де Вильдей
Мальгра
—
Вене
Бурниш
—
Клоден
Жиру
—
А. Валантен
Массон
портрет:
Т. Готье
Буароже
—
Т. де Банвиль
Ремонвиль
—
П. де Сен-Виктор
Грансе
смесь
Пенгийи и С. Нантейля