в новом романе, вовсю выпирает наружу: обнаруживается его
склонность к высокопарному, мелодраматическому, напыщен-
308
ному, впадающему в грубую цветистость. Восток — и притом
Древний Восток — представляется ему в виде этаких алжир
ских этажерок. Некоторые красоты книги по-детски наивны, а
иные просто смешны. Большим недостатком является желание
соревноваться с Шатобрианом, это лишает книгу оригиналь
ности. На каждой странице пробиваются здесь «Мученики».
Очень утомительны, кроме того, эти нескончаемые описания,
подробнейшее перечисление каждой приметы каждого персо
нажа, тщательное, детальное выписывание костюмов. От этого
страдает восприятие целого. Впечатление дробится и сосредо
точивается на мелочах. За одеяниями не видно человеческих
лиц, пейзаж заслоняет чувства.
Не подлежит сомнению, нужно неимоверное трудолю
бие, ни с чем не сравнимое долготерпенье, поистине редкостный
талант, чтобы решиться воссоздать вот так, во всех подробно
стях, давно исчезнувшую цивилизацию. Но, стремясь осущест
вить свой замысел, что, на мой взгляд, невозможно, Флобер не
исходил из тех прозрений, из того постижения путем аналогии,
которые позволяют воссоздать хотя бы частицу народной души,
когда сам народ уже давно не существует.
Флобер воображает, будто воспроизвел чувствования той
эпохи, он очень горд тем, что якобы передал ее «духовный ко
лорит». Но этот духовный колорит и есть наиболее уязвимая
сторона книги. Чувствования его героев вовсе не составляют
нечто присущее погибшей цивилизации и утраченное вместе
с ней; это самое общее, самое банальное изображение чувств
человечества, не только карфагенян; а Мато — это попросту
оперный тенор в какой-нибудь пьесе из жизни варваров.
Нельзя отрицать — упорно соблюдаемая точность местного
колорита, почерпнутого им из многих восточных «местных ко-
лоритов», такова, что порой мы переносимся мыслью в мир этой
книги, видим его перед собою. Но по большей части описания
настолько ошеломляют, что четкое восприятие утрачивается.
Картины даны одним и тем же планом, что приводит к меша
нине и сумятице образов. Все сверкает — и на первом плане, и
в глубине. Однообразные приемы, это постоянное сверкание
красок в конце концов рождают усталость — внимание рассеи
вается и угасает.
Но больше всего я удивлен тем, что в новом романе Флобера
не чувствуется стиль, мастерство, внутренняя связь художест
венного языка и замысла. Почти в каждой фразе — «как», из
которого торчит какое-нибудь сравнение, словно свечка из кан
делябра. Метафоры не входят в плоть произведения. Слова вы-
309
ражают мысль, но мысль эта не пронизывает их до глубины, не
овладевает ими полностью. Есть немало очаровательных, очень
тонких, изящных сравнений, но они не растворяются в повест
вовании, не составляют с ним, так сказать, единой плоти, они
только как бы слегка прикреплены к нему *. Нет этой прекрас
ной звонкости мысли, выраженной и звучащей в звонкости
слов, как бы Флобер того ни добивался. Каденция совершенно
не соответствует смыслу; нет тех редкостных оборотов, кото
рые способны были бы заворожить, нет изящных, округлых
фраз, сладостных, словно округлости женского тела.
Словом, среди всех новейших писателей лишь одному, по-
моему, удалось найти тот язык, которым можно писать об ан
тичности. Это Морис де Герэн в «Кентавре» *,
Четверг, 9 мая.
Обед у Шарля Эдмона. За столом водевилист Галеви, затем
Абу, художник Марешаль, водевилист де Нажак. Все эти люди
горячо обсуждают великую новость: нынче вечером Жюльетта
Бо — Жюльетта-Марсельеза — играет в зале Тур д'Овернь. Абу
уже заранее провозглашает, что она превзойдет мадемуазель
Марс. Им во что бы то ни стало надо выдвинуть эту новую
Ригольбош — и они будут выдвигать ее вплоть до театра Фран
цузской Комедии.
Тот род остроумия, которым обладает Абу, мне глубоко
антипатичен. Впрочем, у него и нет, собственно, остроумия —
просто шумливая наглость человека, привыкшего, что все счи
тают его остроумным. Ни одной настоящей остроты, ни одного
из тех живых образов, в которых молнией сверкает мысль. Остро
умие дурно воспитанного мальчишки, которому родители по