зволяют говорить все, что ему вздумается. А по существу он —
настоящий буржуа: буржуазные взгляды, идеалы, вожделения,
буржуазное тщеславие, хвастовство своими связями, упоение
своими успехами у женщин, парадоксы, достойные коммивоя
жера. Абу просто создан для того, чтобы вызывать восторги
обедающих за табльдотом в какой-нибудь «Коммерческой гости
нице».
Пошлые, низменные разговоры этих сотрапезников, прича
стных к театру. Буря гнева из-за незначительной шпильки в
критической статье, словно некий бог оскорблен в лице этого
никому не ведомого водевилиста. Пространные рассуждения о
достоинствах стиля Мейлака, о нравственных воззрениях
г-на Жэма-сына, о ничтожествах, о дряни. Целое следствие по
310
поводу того, сколько вымогает Фурнье у авторов из их го
норара, сколько присвоили себе Куаньяры из выручки за та
кой-то спектакль, какую штуку выкинул Кремье, нагло называя
себя автором такой-то пьесы, в то время как все его отношение
к ней сводится к тому, что он получил за нее деньги; разные
омерзительные подробности всей этой кухни; эту тему сотра
пезники оставляют лишь для того, чтобы провозгласить устами
Абу, что стиля вообще не существует, что талант — это здра
вый смысл и что господин Скриб — великий человек!
Абу сообщает нам имена трех литераторов, удостоенных на
этой неделе приема у г-на де Морни: это Альберик Сегон, Жан
Руссо из «Фигаро» и Жюль Леконт со своей нашлепкой Почет
ного легиона. Весьма симптоматично. Абу считает, что Морни
объединил эти три имени потому, что собирается продать свои
картины и уже заранее угощает всяких крикунов, и с точки
зрения Абу это оправдание. <...>
Рассказывают — это выдумка, но превосходная выдумка, ве
ликолепно передающая эпоху, — будто в расходной книге Ми-
реса обнаружена такая запись: «Господину X, министру, —
40 тысяч франков за то, что я взял его под руку в фойе Оперы
во время антракта». <...>
Воскресенье, 12 мая.
< . . . > Флобер сказал нам о своем «Карфагене»: «В январе
книга будет окончена. Мне еще останется написать семьдесят
страниц, по десять страниц в месяц». < . . . >
19 мая.
< . . . > Сент-Антуанское предместье. Поднимаемся в гору,
проходим двор, палисадник пансиона для девиц, толкаем дверь
и оказываемся в огромной мастерской; из-за своей величины
эта голая комната кажется особенно суровой — здесь власт
вуют труд и самоотречение. Высокие голые стены выкрашены
в красный цвет. На их фоне две фигуры с гробницы Медичи и
голова Моисея *. А в глубине, в углу, — громадная статуя, изо
бражающая Скорбь. Стол, заваленный книгами о рационализме,
о трансцендентной философии.
Среди всего этого — Кристоф, его бледное лицо, лицо ну
бийца. В зеркале — отражение натурщицы: она одевается, по
вернувшись к нам спиной. На вращающемся станке небольшая
статуя, запеленатая в мокрые тряпки, как будто она ранена,
из-под тряпок выглядывают выпуклости глины. Кристоф рас-
311
пеленывает ее, вынимает из какого-то ящика руку и, прикрепив
к торсу, вкладывает в нее деревянный меч; затем он медленно
поворачивает фигуру; ее поверхность покрыта патиной, которая
придает глине привлекательный вид. Это Фортуна, летящая на
колесе, под которым гибнут смертные твари; есть в ней что-то
от летящих фигурок Джованни да Болонья и Бенвенуто —
флорентийская школа.
Затем он показывает нам свою уже законченную фигуру —
«Человеческая Комедия»: * женщина с запрокинутой головой,
из-под сдвинутой смеющейся маски, прекрасно вылепленной,
видно залитое слезами лицо; змея, высовывающаяся из-за за
навеса, жалит ее в бедро.
Какой-то он странный, печальный и изысканный, этот
скульптор: в нем есть восторженность, но с легким налетом
меланхолии, — вероятно, больная печень; кажется, что под этой
холодной внешностью тлеют и медленно разгораются все его
философские, гуманные и республиканские идеи. Говорит нам
о том, как мало еще успел сделать: ведь ему нужно было на
учиться мыслить в ваянии подобно тому, как мыслят в литера
туре и живописи.
8 нюня.
<...> Вспомнился мне один забавный ответ, о котором на
днях я слышал от Вашетта. У маленького Байара — рисоваль